Страница 25 из 52
Её первая мысль была такой жалкой, такой трогательной и такой беспомощно влюблённой, что потом она будет ненавидеть себя именно за неё.
Сюрприз.
Наверное, сюрприз.
Может быть, он купил заранее.
Может быть, хочет подарить вечером.
Может быть, это как-то связано с беременностью.
Может быть, он просто не умеет красиво говорить, но умеет делать вот так — неожиданно, крупно, щедро.
Может быть, он просто устал, просто отдалился, просто весь в работе.. но любит.
Любит же.
Правда?
Эля села на край кровати.
Чек дрожал в её пальцах.
Сто одна роза.
Она никогда не получала от него сто одну розу.
Не потому что он был скупой. Нет. Максим вообще не был мелочным мужчиной. Но он не был и романтиком в лоб. Не из тех, кто устраивает грандиозные жесты без повода. И именно поэтому этот чек так ошеломил её. Он был одновременно и тревожным, и сладким. Он пугал и тут же рождал надежду.
И надежда победила.
Потому что надежда почти всегда побеждает первой.
Она аккуратно сложила чек и убрала его в ящик тумбочки.
Той самой.
И даже этот жест был почти символическим — она как будто спрятала туда не бумажку, а своё подозрение. Сказала ему молча: полежи здесь, пока я не найду тебе доброе объяснение.
Весь день она жила ожиданием.
Нелепым.
Трепетным.
Почти девичьим.
Ей было даже немного стыдно за себя. За то, как быстро она внутри расцвела от одной мысли, что он, может быть, всё-таки не потерян. Что за всей этой усталостью, сухостью, отдалением всё ещё есть мужчина, который может принести ей сто одну розу. Просто так. Или не просто так. Может быть, потому что внутри неё теперь их ребёнок. Может быть, потому что он тоже чувствует: они отдалились, и хочет вернуть. Может быть, потому что любовь иногда не исчезает, а молчит — а потом вдруг выходит с букетом, огромным, смешным, нелепым, прекрасным.
Эля даже улыбалась.
Редко.
Незаметно.
Но улыбалась.
Она навела порядок.
Долго выбирала, что надеть вечером.
Потом сама над собой усмехнулась — какое «что надеть», если её уже подташнивает, если она ходит по квартире в мягких штанах, если голова занята не платьями, а тревогой и нежностью одновременно?
И всё равно она ждала.
Как в молодости.
Как тогда, когда он писал: Ты свободна сегодня?
Как тогда, когда каждая его инициатива казалась открывающейся дверью в счастье.
Как тогда, когда ожидание ещё не было унижением.
Максим пришёл поздно.
Без цветов.
Усталый.
С телефоном в руке.
С тем же лицом человека, у которого слишком длинный день.
— Ты не спишь? — спросил он, будто удивившись.
— Нет.
Она смотрела на его руки.
Пустые.
На прихожую.
Пустую.
На его лицо.
Обычное.
И всё ещё заставляла себя не спешить с выводами.
Может быть, завтра.
Может быть, доставка.
Может быть, он что-то готовит.
Может быть..
У любви удивительная способность — продлевать собственную агонию словом «может быть».
На следующий день цветов тоже не было.
И через день — тоже.
Эля ничего не спрашивала.
Сначала потому, что не хотела испортить сюрприз, если он и правда готовится.
Потом — потому, что уже стало стыдно. Стыдно за то, что она так по-детски ждала. Стыдно за эту внутреннюю дрожь, за радость, за то, как одна бумажка сумела вернуть ей почти забытое ощущение, что она всё ещё любимая женщина, а не просто жена, соседка по ипотеке, будущая мать его ребёнка.
Дни шли.
Сюрприза не было.
И вместе с отсутствием букета что-то внутри неё тоже начинало тихо осыпаться.
Она открывала ящик тумбочки.
Смотрела на чек.
Опять складывала.
Потом снова доставала.
Как будто он мог заговорить.
Как будто мог объяснить.
Как будто если долго держать его в руках, правда сама станет мягче.
Но правда не становилась.
Правда стояла рядом, холодная и неподвижная, как мебель в их спальне.
Сто одна роза.
Не ей.
Эта мысль сначала не произносилась даже внутри.
Она была слишком страшной.
Слишком большой.
Слишком прямой.
Эля обходила её кругами.
Он мог купить коллеге.
Для мамы.
Для какого-то мероприятия.
Для работы.
Для чьей-то юбилейной доставки.
Но сама себе не верила.
Потому что тело уже знало раньше головы. Знало с той секунды, как сердце провалилось при виде строки в чеке.
Однажды вечером она снова сидела на кровати.
Тумбочка между ними уже давно стала не просто тумбочкой, а чем-то вроде маленького молчаливого судьи.
На ней — его телефон.
Её книга.
Ящик, в котором лежал чек.
И ребёнок внутри неё делал всё происходящее ещё невыносимее.
Потому что теперь предательство — даже не доказанное до конца — ощущалось не как удар по ней одной.
А как трещина под ногами сразу у двоих.
Она смотрела на Максима.
Он что-то писал в телефоне.
Лицо подсвечено экраном.
Красивое.
Сосредоточенное.
Чужое.
И вдруг подумала с такой ясностью, что самой стало страшно:
я уже не жду цветы.
я жду правду.
Но правды тоже не было.
Только дни.
Только тишина.
Только её тошнота по утрам, слабость, странная нежность к ещё невидимому малышу и растущая внутри, как холодная вода, уверенность: что-то уже произошло, просто она ещё не дотронулась до этого руками.
Максим поднял на неё глаза.
— Что?
Обычное слово.
Спокойное.
Без злости.
Без настороженности.
Как будто между ними нет ничего, кроме вечера, квартиры и усталости.
Эля смотрела на него долго.
Очень долго.
Ей хотелось вытащить чек.
Положить на тумбочку.
Спросить прямо:
Кому?
Но она не смогла.
Потому что если спросит — мир разделится надвое.
На до и после.
А пока вопрос не задан, ещё можно жить внутри страшной, жалкой, почти унизительной формы надежды.
— Ничего, — тихо сказала она.
И поняла, что ненавидит это слово.
Ничего.
Сколько раз оно уже спасало её от правды.
И сколько раз — предавало.
Ночью она долго не могла уснуть.
Лежала, положив ладонь на живот.
Не плакала.
Слёзы не приходили.
Только одна мысль ходила внутри по кругу, как раненый зверь:
сто одна роза.
Сто одна.
Это не случайность.
Не мимоходом.
Не «забежал и купил что было».
Сто одна роза — это жест.
Большой.
Красивый.
Почти торжественный.
Так дарят, когда хотят поразить. Когда хотят, чтобы женщина ахнула. Чтобы у неё дрогнули руки. Чтобы она поверила: её любят.
Эля закрыла глаза.