Страница 36 из 48
Я был инструментом. Глупым, ослепленным, накачанным химией инструментом в руках двух женщин, которые обсуждали мой бизнес, мою семью и мою жизнь как добычу на разделочном столе. Я был уверен, что я — охотник, а оказался загнанным кабаном, которого уже начали обдирать, пока он еще дышит.
— Завтра за завтраком я снова заварю ему «правильный» кофе, — подытожила Вика, и я услышал, как она встает, направляясь к раковине. — Немного увеличим дозу, и он снова станет шелковым. Еще неделя — и он подпишет любые бумаги. Главное — убедить его, что Ленка готовит иск об алиментах, это его окончательно взбесит.
Я больше не мог это слушать. Мне физически не хватало кислорода. Я медленно, стараясь не издать ни единого звука, попятился к выходу. Мои пальцы, еще недавно уверенно державшие штурвал огромной компании, теперь нащупывали дверную ручку как в бреду.
Я вышел на лестничную клетку и закрыл дверь так осторожно, будто за ней спал не монстр, а целая свора голодных псов. Спустившись на один пролет, я прислонился затылком к холодному бетону стены. Тело начало бить крупной, неуправляемой дрожью. В голове пульсировало только одно: «Дублерша.. афродизиак.. месть.. Соня..»
Я был идиотом. Но теперь я был прозревшим идиотом. И это делало меня по-настоящему опасным.
Я почти вывалился из подъезда, жадно хватая ртом колючий воздух. Легкие горели, будто я только что выбрался из эпицентра пожара. Внутри всё клокотало — дикая, первобытная ярость требовала вернуться, ворваться на эту стерильную кухню и просто физически стереть этих двух женщин с лица земли. Остановило только одно: если я сделаю это сейчас, если поддамся этому зверю внутри, я окончательно потеряю право даже смотреть в сторону Лены. Я стану тем самым монстром, которого они из меня лепили.
О наказании для Вики и её матери я подумаю позже. Я уничтожу их методично, юридически и финансово, так, чтобы от их планов не осталось даже пепла. Но сейчас.. сейчас в грудной клетке будто взорвалась граната. Вина зашкаливала. Я предал не просто жену, я предал свою кровь. Свою Соню.
Я сел в машину, и руки на руле задрожали так, что я не сразу попал ключом в зажигание. «К матери. Мне нужно к матери», — пульсировало в висках. Но ехать с пустыми руками было невыносимо. Я понимал, что никакие куклы и платья не сотрут месяц моего отсутствия, и моего безразличия, но это был единственный способ хоть как-то материализовать свое раскаяние, которое жгло меня изнутри.
В огромном торговом центре, залитом искусственным светом и предновогодней суетой, я вел себя как безумный. Я метался между рядами, сметая с полок всё, что попадалось под руку: огромного, в человеческий рост, плюшевого медведя, сложные наборы развивающих игрушек, крошечные платьица из тончайшего кружева, которые казались мне невесомыми и пугающе хрупкими в моих огромных ладонях. Я не смотрел на ценники. Я пытался купить себе прощение, хотя холодный остаток рассудка шептал — оно не продается в отделе детских товаров. Пакеты множились, они резали пальцы, но я почти не чувствовал боли.
Выходя из магазина с охапкой коробок, я едва не сшиб мужчину.
— Заславский? Дима, ты ли это?
Я поднял глаза. Передо мной стоял Юра — мой старый знакомый по яхт-клубу. Три года назад мы вместе обсуждали поставки оборудования, и тогда он казался мне типичным «акулой» бизнеса — жесткий, расчетливый, думающий только о прибыли. Но сейчас он выглядел иначе — как-то по-новому остепенившимся, спокойным, с мягким светом в глазах, которого я раньше за ним не замечал.
— Юра, привет. Извини, закрутился, — я попытался выдавить улыбку, но кожа на лице будто окаменела.
— Ого, сколько добра! Для дочки? Слушай, я как раз в кафе на первом этаже присел кофе выпить, пока жена по магазинам бегает. Пойдем, посидим пять минут? Сто лет не общались.
Мне хотелось сбежать, скрыться, провалиться сквозь землю, но ноги сами понесли меня за ним. Нам нужно было приземлиться, чтобы я окончательно не сошел с ума от собственных мыслей. Мы сели за угловой столик. Юра заказал эспрессо, я просто чай, к которому даже не прикоснулся. Мы начали разговаривать на какие-то дежурные бытовые темы. Когда вопрос коснулся детей, Юра вытащил телефон и с нескрываемой гордостью стал показывать фото своей дочки.
— Смотри, какая у меня Лера выросла! Два года уже стрекозе.
Он начал листать фотографии, и его лицо преобразилось. В глазах появилось такое искреннее, светящееся тепло, что мне стало физически больно на него смотреть. Каждое фото было наполнено жизнью, которой я себя лишил.
— Помню, как в первый раз её на руки взял в роддоме, — Юра улыбнулся, глядя на экран. — Знаешь, я же до этого детей вообще не понимал. Думал — шум, крики, проблемы, вечный подрыв графика. А тут вынесли этот крошечный сверток.. она на меня глянула своими синими глазищами, такими серьезными, будто всё про меня уже знала, и я пропал. Сразу понял: всё, что я делал до этого — шелуха. Вот оно, настоящее. Я ведь первые месяцы её сам купал, представляешь? Катя боялась, мол, вдруг уроню, а я её в ванночку опущу, придерживаю за затылок.. она ножками плещет, смеется, брызги во все стороны. Этот запах детского шампуня, присыпки и теплой воды — я его до конца жизни не забуду. Это был единственный момент в сутках, когда я чувствовал себя по-настоящему живым.
Я молчал, сжимая в руках чашку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Каждое его слово прошивало меня насквозь, как электрический ток.
— А зубки? — продолжал Юра, не замечая моей смертельной бледности. — Дим, это же целая спецоперация была! Когда первый резец лез, мы три ночи не спали. Я её по комнате на руках носил, колыбельные вспоминал, которые мне мать в детстве пела. Хрипел что-то под нос, лишь бы она успокоилась. И знаешь, такая нежность накрывала, когда она наконец на моем плече затихала, уткнувшись мокрым носом в шею. Я тогда чувствовал себя самым сильным человеком в мире — потому что я её единственная защита. Сейчас вот на четырехколесном велосипеде учимся кататься. Она педали крутит, щеки раздувает, старается так, что язык высовывает! Упала вчера, коленку ободрала — реву было на весь парк.. Я её поднял, подул, «волшебный» пластырь наклеил. Она сквозь слезы улыбнулась: «Папа, ты мой герой». И всё, Дим. В этот момент ты понимаешь, что за эту улыбку ты любую империю сожжешь и не поморщишься. Никакие контракты этого не стоят.