Развод. Когда ты потерял меня

Глава 18 Дима

Я стоял в тени прихожей, и мне казалось, что стены квартиры медленно сжимаются, пытаясь раздавить меня. Воздух здесь стал густым, липким, пропитанным запахом чужого торжества и дешевой интриги. Я не двигался, почти не дышал, превратившись в одно сплошное ухо. Каждое слово, долетавшее из кухни под аккомпанемент мерного звяканья чайных ложечек, было как удар скальпелем по живому — без наркоза, с ледяной, расчетливой жестокостью.

— .. Ты понимаешь, что всё наше здание трещит по швам⁈ — голос Антонины Павловны, матери Лены, вибрировал от плохо скрываемой ярости. — Дима начал задавать вопросы. Он сегодня даже на звонок мой не ответил, хотя раньше всегда перезванивал через минуту, как дрессированный. Ты расслабилась, Вика! Ты слишком рано начала праздновать победу, когда мы еще даже не дошли до финиша!

Я прикрыл глаза. «Дрессированный». Слово хлестнуло по лицу, как мокрая тряпка. Я, человек, который руководит сотнями людей, который выстраивал сложнейшие логистические схемы и считал себя мастером контроля, в их глазах был просто послушным псом на поводке. Это было не просто оскорбление — это было обнуление всей моей личности.

— Ой, мама, не нагнетай, — голос Вики прозвучал лениво, с той самой капризной ноткой, которую я раньше принимал за очаровательную женственность. — Он просто переутомился в офисе. Ну похмурится день-другой, попьет свои «витамины» и отойдет. Он у меня вот здесь, — судя по звуку, она похлопала ладонью по столу, — никуда не денется. Он верит мне больше, чем самому себе. Я создала для него мир, в котором он герой, а Ленка — монстр. Из такого мира не уходят добровольно.

— Верит он тебе.. — Антонина Павловна со звоном поставила чашку, и я буквально увидел, как она подается вперед, буравя дочь взглядом. — Дура ты, Виктория! Я же тебе твердила: пока печать в паспорте не стоит, расслабляться нельзя ни на секунду! С мужчинами вроде Димы нельзя играть вполсилы. Тебе нужно было продолжать подмешивать ему этот афродизиак в кофе и еду. Каждый божий день, без перерывов!

В прихожей стало невыносимо душно. Я почувствовал, как к горлу подступает соленая, горькая тошнота. «Подмешивать афродизиак». Мой разум лихорадочно начал перебирать события последних месяцев.

— Чтобы он плыл, Вика! — продолжала теща, понизив голос до змеиного шипения. — Чтобы мозги у него окончательно отключились и всё, что ниже пояса, работало вместо головы! Только так он перестает видеть очевидное. Только так он превращается в управляемого идиота, который не замечает, что происходит под его собственным носом. А теперь он протрезвел. Он начал сопоставлять факты. Ты хоть понимаешь, чем это пахнет? Если он выйдет из-под контроля до того, как перепишет на тебя долю в бизнесе, мы останемся у разбитого корыта!

Я вспомнил тот странный, едва уловимый металлический привкус кофе, который Вика с такой нежной заботой приносила мне в кабинет каждое утро. Вспомнил ту необъяснимую, почти животную тягу к ней, которая накрывала меня мутной волной, заставляя забывать о здравом смысле, о подозрениях, о самой Лене. Я думал, это страсть, вспыхнувшая на пепелище старого брака. Я думал, это «химия» родственных душ. А это была просто химия из аптечного пузырька, методично разрушающая мою способность мыслить критически. Меня дрессировали, ломая мою волю через инстинкты, как подопытное животное.

— Мам, ну сколько можно было его поить этой дрянью? — Вика ответила раздраженно, и в её голосе послышалось такое самодовольство, от которого у меня задрожали колени. — У него от неё давление скакало, он иногда на совещаниях бледный сидел, за сердце хватался. Я же не хочу, чтобы он загнулся раньше времени, нам еще нужно, чтобы он официально признал, что Ленка — невменяемая мать. Я была уверена, что доза уже достаточная, что эффект закрепился на уровне психологии. Он и так влюблён в меня по уши, он смотрит на меня как на спасительницу, которая вытащила его из «ада» с Леной. План сработал идеально, мама! Видео сделало свое дело, он верит каждому пикселю, который мы ему скармливали. Он ненавидит её так сильно, что готов уничтожить сам себя, лишь бы ей было больнее.

— А Кирилл? — резко перебила её мать. — Ты о нем подумала? Маркин уже копает под тебя из-за того случая в саду. Соседка болтает лишнее про то, как ты с ним обращаешься, когда Димы нет рядом.

— Ой, да пусть Лена его забирает! — в голосе Вики прорезалось истинное, ледяное безразличие, от которого у меня волосы встали дыбом. — Мне даже легче. Он вечно ныл, вечно требовал внимания, вечно мешал. Он был просто декорацией, мам. Нужна же была картинка «идеальной, заботливой матери», чтобы Дима окончательно поверил, какая я замечательная в отличие от его «гулящей» жены. Мне даже льстило, как он перед малым расстилался. Покупал игрушки, возил в парк.. Я смотрела на это и смеялась про себя. Родную дочь вычеркнул из жизни, за месяц ни разу не спросил, как там Соня, а моему Кирюше сопли вытирал, лишь бы мне угодить.

Я почувствовал, как по лицу пополз холодный пот. Каждое её слово было как признание в убийстве моей души. Моя дочь.. Моя маленькая Соня. Пока я играл в благородного отца для чужого ребенка, который был всего лишь инструментом в руках этой женщины, моя родная кровь засыпала без меня. Я сам, своими руками, вырывал Соню из своей жизни, наслаждаясь той фальшивой, глянцевой картинкой, которую мне расчетливо скармливала Вика.

— Я специально эти фото в соцсети выставляла, — Вика сладко потянулась, я услышал характерный шорох её шелкового халата. — Где мы втроем в парке, такие счастливые, такие любящие. Дима такой гордый на них.. Ты бы знала, какое это было удовольствие — знать, что Ленка сидит в своей дыре, видит это и захлебывается от собственного бессилия и унижения. Видеть, как её муж заменяет её дочь моим сыном — это была лучшая часть плана. Самая сладкая месть за все её «правильные» советы и это вечное превосходство в глазах. Теперь она никто. А я — без пяти минут хозяйка его жизни.

Я стоял в темноте, и внутри меня что-то окончательно, с хрустом, переломилось. Та дикая, первобытная ярость, которую я испытывал к Лене всё это время, теперь сменилась ледяной, звенящей пустотой. Я смотрел на светлую полосу под кухонной дверью и чувствовал только одно — безграничную, удушающую брезгливость. К Вике. К её матери. И больше всего — к самому себе.