Страница 37 из 48
Я слушал его с замиранием сердца, и с каждым его предложением внутри меня проворачивался ржавый, зазубренный нож. Обида на самого себя росла, превращаясь в удушающую петлю. Юра помнил цвет первой распашонки своей дочери. Он помнил вкус её слез на своей щеке. Он был там, в самой гуще её маленькой, но такой огромной жизни.
А я? Я с ужасом осознал, что за восемь месяцев жизни Сони я ни разу — ни одного чертового раза! — не купал её. Я не вставал к ней ночью, когда она заходилась в плаче, потому что мне нужно было «выспаться перед важным тендером», и я требовал, чтобы Лена унесла ребенка в другую комнату. Я раздражался, если она капризничала, и поскорее уходил из дома, прикрываясь делами. Я не помнил, когда она впервые осознанно улыбнулась именно мне, а не просто пространству вокруг. Я пропустил всё. Я променял эти бесценные секунды на совещания, графики и.. на Вику с её проклятыми каплями.
Всё это время я думал только о своем комфорте. О том, чтобы дома было тихо, чтобы жена всегда была «в форме», улыбчивая и готовая меня выслушать, чтобы быт не мешал моему «великому» восхождению. Я был не отцом. Я был постояльцем в дорогом пятизвездочном отеле под названием «Семья», который регулярно платил по счетам и требовал безупречного обслуживания.
Стало по-настоящему не по себе. Холодный липкий пот прошиб спину. Я посмотрел на свои пакеты — гора яркого пластика, дорогого текстиля и плюша. Каким же ничтожным и жалким я сейчас себе казался. Я пытался заменить свое участие в её жизни этими коробками. Я пытался откупиться от собственного ребенка за месяцы предательства и безразличия. Но игрушка не скажет «папа, ты мой герой». Игрушка не пахнет детским шампунем и доверием.
— Юр, извини, мне пора, — я резко встал, почти опрокинув стул и перебив его рассказ про то, как Лера смешно выговаривает слово «яблоко».
— Да, конечно, — он удивленно поднял брови, заметив мой безумный, загнанный взгляд. — Всё нормально? Ты какой-то серый, Димыч. Лица на тебе нет, будто привидение увидел.
— Всё паршиво, Юр. Очень паршиво. Я только сейчас понял, что я — полный банкрот. Не в бизнесе, а в жизни. Я всё проиграл, понимаешь? Всё.
Я почти бегом направился к выходу, игнорируя недоуменные взгляды посетителей кафе. Теперь я точно знал, что подарки — это пыль. Это дешевая декорация, призванная скрыть пустоту в моей душе. Я ехал к матери не как «хозяин положения», не как «жертва обмана» и уж точно не как «великий бизнесмен», снизошедший до визита. Я ехал туда как человек, который фактически не присутствовал при рождении и первых месяцах жизни собственного ребенка, будучи физически в той же комнате.
Подъезжая к дому матери, я долго сидел в машине, глядя на горящие окна второго этажа. Там, за этими занавесками, была Лена — женщина, которую я оклеветал, предал и растоптал её достоинство ради иллюзии. Там была Соня — маленькое существо, которое я почти не знал и которое имело полное право меня не узнавать. И там был мой единственный, последний шанс в этой жизни — попробовать собрать по кусочкам осколки того, что я так методично и самодовольно крушил последний год. Я знал одно: этот разговор не будет легким. И я его заслужил.