Страница 46 из 153
МОРИДЖАПИ
Солнечный свет, льющийся в незашторенное окно, разбудил Канаи вскоре после рассвета. Чуть позже, умывшись и переодевшись, он спустился вниз и постучал в дверь Нилимы.
Голос, ответивший ему, был непривычно дрожащим:
— Кей?[53]
— Это я, Канаи.
— Заходи. Дверь открыта.
Канаи вошел и увидел, что Нилима, уставившись куда-то в пустоту, сидит в постели, под боком куча подушек, а ноги закутаны большим пледом. На прикроватной тумбочке чашка с чаем и рядом блюдце с печеньем. Нигде не видно ни одежды, ни личных вещей, зато повсюду стопки книг и папок — под кроватью, на полу и даже в москитной сетке. Комната выглядела предельно утилитарно, с минимумом мебели, только книжные и картотечные шкафы. Если бы не большая кровать с москитной сеткой, помещение легко было принять за продолжение офиса фонда.
— Ты неважно выглядишь, — сказал Канаи. — За доктором послали?
— Это лишь простуда. — Нилима высморкалась в платочек. — Зачем мне доктор? Чтобы сообщить об этом?
— Не надо было тебе вчера ездить в Каннинг, — вздохнул Канаи. — Чересчур большая нагрузка. Тебе нужно больше заботиться о своем здоровье.
Нилима нетерпеливо отмахнулась:
— Довольно обо мне. Садись-ка и расскажи, как поживаешь. Ты хорошо спал?
— Нормально.
— А конверт? — нетерпеливо воскликнула она. — Нашел его?
— Да. В точности там, где ты сказала.
— Ну тогда бол то ре[54], рассказывай, — велела Нилима. — Это стихи или рассказы?
Судя по ожиданию, прозвучавшему в голосе, Нилима всерьез надеялась, что благодаря содержимому найденного ею конверта литературная репутация ее мужа будет посмертно восстановлена. Канаи больно было ее разочаровывать, и он попытался максимально смягчить новость.
— Вообще-то это не совсем то, чего я ожидал. Я думал, найду стихи, эссе, рассказы. Но вместо этого обнаружил нечто вроде дневниковых записей. Они написаны в тетрадке — обычной кхата, как у школьников.
— О? — Нилима обреченно вздохнула. — А когда написан дневник? Там сказано?
— Да, в семьдесят девятом.
— В семьдесят девятом? — Нилима помолчала, обдумывая. — Но это год его смерти. Он умер в июле. Ты уверен, что дневник написан в тот год?
— Да. А почему это тебя удивляет?
— Я объясню тебе почему. Потому что это единственный год в его жизни, когда он вообще ничего не писал. Годом раньше он ушел с поста директора школы Лусибари, и это было для него трудное время. Почти три десятка лет школа была всей его жизнью — с того времени, как мы приехали в Лусибари. Он вел себя странно тогда. Ты же знаешь, некогда он пережил психическое расстройство, поэтому меня тревожило его поведение. Порой пропадал на целый день, а потом не мог вспомнить, где был. В тот год он пребывал в таком смятении. И был совершенно не в состоянии писать.
— Может, у него случился краткий период прояснения, — предположил Канаи. — У меня создается впечатление, что весь дневник был написан за день или два.
— А даты известны? — Нилима пристально глянула на него.
— Да. Он начал писать утром 15 мая 1979 года. В месте под названием Мориджапи.
— Мориджапи! — ахнула Нилима.
— Ну да. Расскажи, что там произошло.
Мориджапи, сказала Нилима, это остров в стране отлива, пару часов на лодке от Лусибари. Он входил в состав той части Шундарбун, где был создан заказник для тигров, но, в отличие от многих таких островов, до него легко было добраться. В 1978 году на Мориджапи вдруг появилось множество народу. Там, где прежде вообще не было населения, внезапно, почти в одну ночь, объявились тысячи людей. За несколько недель они расчистили мангровые заросли, построили бад и возвели хижины. Это случилось так быстро, что поначалу никто даже не знал, кто эти люди. Но со временем выяснилось, что они беженцы, родом из Бангладеш. Некоторые прибыли в Индию после Разделения, другие перебрались позже. В Бангладеш они были беднейшими из сельских жителей, которых угнетали и эксплуатировали как мусульмане-националисты, так и индуисты из высших каст.
— Большинство из них были далитами, как мы сейчас говорим, — рассказывала Нилима. — А тогда мы называли их хариджан, неприкасаемые.
Но эти беженцы, прибывшие на остров Мориджапи, бежали не из Бангладеш; а из лагеря для переселенцев в Центральной Индии. После раздела Индии власти поместили беженцев в местечке Да́ндакара́нья, далеко в лесах Ма́дхья Праде́ш, в сотнях километров от Бенгалии.
— Они называли это «лагерь переселенцев», — продолжала Нилима. — Но люди говорили, что место было больше похоже на концлагерь или тюрьму. Беженцев охраняли, и им запрещено было покидать территорию. На тех, кто пытался бежать, устраивали охоту.
Почва была каменистой, и все вокруг совсем не таким, к чему они привыкли. Беженцы не говорили на языке тех краев, а местные жители относились к ним как к пришельцам-захватчикам, нападали с луками и стрелами и с другим оружием. Много лет бедные люди мирились с такими условиями. А затем, в 1978 году, часть из них организовалась и вырвалась из лагеря. На поездах и пешком они двинулись на восток в надежде обосноваться в Шундарбун. И для своего поселения выбрали Мориджапи.
Ранее в тот год в Западной Бенгалии пришло к власти правительство Левого фронта, и беженцы, наверное, предполагали, что не встретят серьезных возражений со стороны правительства штата. Но просчитались. Власти заявили, что Мориджапи — это охраняемый лесной заповедник, и продемонстрировали непреклонную решимость изгнать поселенцев. В течение примерно года произошла серия столкновений между поселенцами и правительственными силами.
— И финальное сражение, — сказала Нилима, — если я правильно помню, случилось в середине мая именно того года, 1979-го.
— И ты думаешь, что Нирмол находился там в это время? — Канаи умолк, прикидывая другую возможность. — Или, по-твоему, это были просто его фантазии?
— Не знаю, Канаи. — Нилима, опустив голову, рассматривала свои руки. — Правда не знаю. В тот год он стал совсем чужим. Не разговаривал со мной. Все скрывал. Я как будто стала ему врагом.
Канаи видел, что Нилима вот-вот расплачется, и всем сердцем сочувствовал ей.
— Тебе, должно быть, очень тяжело пришлось.
— Это так. Я видела, что он вроде как помешался на Мориджапи, и очень нервничала из-за этого. Я знала, что случится несчастье, и просто хотела уберечь его.