Страница 47 из 153
— Все равно не понимаю. — Канаи почесал голову. — Почему это вызвало у него такой интерес?
Нилима помедлила с ответом.
— Ты, наверное, помнишь, Канаи, — проговорила она наконец, — что в юности Нирмол был захвачен идеей революции. Люди такого склада, даже порвав со своей партией и товарищами, никогда не отказываются от самой идеи — это тайное божество, которое правит их сердцем, то, что поддерживает в них жизнь. Они упиваются опасностью, изысканной рафинированной болью. Для них это то же, что роды для женщины или война для наемника.
— Но ведь эти поселенцы не были революционерами, верно?
— Нет, — согласилась Нилима, — вовсе нет. Цели их были довольно просты. Они хотели лишь немного земли, чтобы жить на ней. Но ради этого они готовы были противостоять правительству. Они готовы были сопротивляться до конца. Этого было достаточно. Никогда еще Нирмол не оказывался так близко к революции. И отчаянно хотел быть частью ее. Возможно, это стало для него способом отсрочить осознание своего возраста.
Канаи с трудом совмещал кроткого человека в дхоти из своих воспоминаний с этим образом революционера.
— Ты пыталась урезонить его?
— Разумеется. Но он говорил: «Ты объединилась с властями, ты начала думать, как они. Вот что случается, когда занимаешься такой „социальной работой“, чему ты отдала все эти годы. Ты потеряла из виду действительно важное».
Нилима прикрыла глаза, вспоминая презрение, с которым муж отвергал дело ее жизни. Она отвернулась, скрывая слезы.
— Мы были словно два призрака, живущие в одном доме. В итоге он как будто хотел лишь причинить мне боль. Только подумай, Канаи, почему еще он настоял на том, чтобы оставить эту тетрадь тебе, а не мне?
— Не знаю, что сказать…
Канаи подумал, что Нирмол хотел оставить тетрадь ему, потому что племянник воплощал для него связь с равнодушным миром. Он ни на миг не допускал возможность, что Нирмол намеревался ранить этим Нилиму. Сама эта мысль ужасала его. Он всегда считал Нирмола эксцентричным, но и представить не мог, что тот способен на злобу или жестокость, особенно по отношению к собственной жене. Как и все, он всегда считал, что Нилима и Нирмол счастливы в браке, что они благополучная, хотя и необычная пара. Сейчас Канаи осознал, что такое впечатление создавалось лишь потому, что Нирмол никогда не покидал Лусибари, потому они и могли поддерживать эту иллюзию.
При мысли о том, что пережила Нилима за эти годы, комок подкатил у него к горлу.
— Послушай, — сказал Канаи, решительно вставая, — я прямо сейчас отдам тебе эту тетрадь. Можешь оставить ее или выбросить — делай что хочешь. А я не желаю больше иметь с ним ничего общего.
— Нет, Канаи! — воскликнула Нилима. — Сядь. — Потянувшись, она ухватила его за руку и усадила обратно на стул. — Канаи, послушай меня. Я всегда старалась исполнить свой долг перед Нирмолом, и для меня очень важно, чтобы его последняя воля не была нарушена. Я не знаю, почему он хотел, чтобы ты получил тетрадь, я не знаю, что в ней, — но так и должно быть.
Канаи неловко было заводить разговор о Кушум, но он не видел, как этого избежать.
— Скажи, — осторожно начал он, — как ты думаешь, Кушум могла иметь к этому какое-то отношение?
Нилима вздрогнула при упоминании имени.
— Ходили слухи, Канаи. Да, не могу отрицать.
— Но как Кушум оказалась на Мориджапи?
— Не знаю, как это случилось. Но как-то оказалась.
— А ты видела ее с тех пор, как она поселилась там?
— Да, — кивнула Нилима, — но лишь один раз. Она приходила ко мне, вот в эту самую комнату.
Дело было в 1978 году. Как-то утром она работала за столом, когда вошла медсестра и сообщила, что к ней посетительница, которая утверждает, что знакома с ней. Нилима спросила, как зовут гостью, но медсестра не знала. «Ладно, — согласилась Нилима, — зови ее». Спустя несколько минут дверь открылась, впуская молодую женщину и ребенка, мальчика лет четырех-пяти. Женщине на вид было лет двадцать, но она была в белом сари, без браслетов на руках и хны на волосах, и где-нибудь в другом месте Нилима сразу поняла бы, что перед ней вдова, но на Лусибари в этом нельзя быть уверенной.
Отчего-то женщина показалась ей смутно знакомой — не столько лицом, сколько выражением глаз, однако имени ее Нилима не могла вспомнить. Когда гостья склонилась коснуться ее стоп, Нилима спросила:
— Ну теперь скажи, кто ты?
— Машима, — последовал ответ, — меня зовут Кушум. Вы меня не помните?
— Кушум! — И Нилима тут же напустилась на нее: — Почему ты не прислала весточку, Кушум? Куда ты подевалась? Ты что, не знаешь, что мы тебя искали?
Кушум лишь засмеялась.
— Машима, слишком долго рассказывать. Столько в письме не напишешь.
Она распрямилась, и Нилима увидела, что девочка, которую она знала, превратилась в крепкую и стройную ясноглазую женщину.
— А кто этот мальчик, Кушум?
— Это мой сын. Его зовут Фокир — Фокирчанд Мандол.
— А его отец?
— Его отец погиб, Машима. Теперь у него осталась только я.
Нилима была рада видеть, что преждевременное вдовство не лишило Кушум жизнерадостности.
— Раскажи, Кушум, что привело тебя сюда?
Тогда-то Кушум и призналась, что живет на Мориджапи, и она приплыла на Лусибари в надежде убедить Нилиму отправить поселенцам медицинскую помощь.
Нилима сразу насторожилась. Она объяснила, что хотела бы помочь, но это невозможно. Правительство дало понять, что не остановится ни перед чем, чтобы изгнать поселенцев, и любой, кого заподозрят в помощи им, наверняка попадет в беду. Нилима должна думать о больнице и Женском союзе, она не может себе позволить конфликтовать с властями. Ей нужно заботиться о высшем благе.
Через полчаса Кушум ушла, и больше никогда Нилима ее не видела.
— А что случилось потом? — спросил Канаи. — Куда она делась?
— Она никуда не делась, Канаи. Ее убили.
— Убили? Как? Что произошло?
— Она погибла в резне, Канаи. В резне на Мориджапи. — Нилима закрыла лицо ладонями. — Я устала. Думаю, мне лучше немного отдохнуть.