Голодный прилив

Гнев хлынул с атавистической взрывной силой, поднимаясь из тех источников, само существование которых он отрицал: недоверие хозяина к прислуге, кастовая гордость, презрение горожанина к крестьянам, антагонизм города и деревни. Он думал, что очистился от этих осадков прошлого, но ярость, с которой они из него извергались, подсказывала, что они лишь спрессовались в крайне нестабильный и взрывоопасный слой.

В прошлом Канаи бывали случаи — слишком много, — когда он видел, как клиенты примерно таким же образом теряли самообладание, когда злоба выталкивала их за пределы личности, перенося в состояние, в котором они буквально были «вне себя». Это определение вполне уместно — эмоции были столь сильны, что почти выплескивались за физические границы тела. И почти всегда, независимо от непосредственной причины, мишенью их гнева был он сам — переводчик, посредник, секретарь. Он был спасательным кругом, который держал их на плаву в потоке непонимания; бессмысленность, окружавшая их, становилась, так сказать, его виной, поскольку он был единственным опознаваемым ее элементом. Канаи старался пережить эти взрывы, говоря себе, что это обычный профессиональный риск, «ничего личного», просто его работа порой делает его олицетворением непостижимости самой жизни. И тем не менее, несмотря на все свои знания подобного феномена, он бессилен был остановить поток брани, льющийся сейчас из его собственных уст. Когда Фокир протянул руку, чтобы помочь, он отшвырнул ее:

— Отвали от меня, свинячий сын, пошел вон!

— Что ж, ладно, — сказал Фокир. — Сделаю, как ты просишь.

Вскинув голову, Канаи мельком увидел глаза Фокира, и слова застыли у него на губах. В профессиональной жизни Канаи было несколько эпизодов, когда во время перевода рождалось мимолетное ощущение, будто он переносится из своего тела в другое. В каждом случае сам инструмент языка переживал преображение — из барьера, из разделяющего занавеса он превращался в прозрачную пленку, призму, которая позволяла смотреть на мир глазами другого, осознавать бытие разумом, отличным от его собственного. Эти моменты всегда настигали непредсказуемо, без предупреждения или видимой причины, и ни единая нить сходства не связывала их, за исключением того, что всякий раз он работал переводчиком. Но сейчас-то он не работал, однако именно это чувство охватило его при взгляде на Фокира. Его собственное зрение как будто преломлялось в этих непроницаемых, нечитаемых глазах, и он видел не себя, Канаи Датта, а целую толпу людей — воплощение внешнего мира, тех, кто уничтожил деревню Фокира, сжег его дом и убил его мать; он стал символом того взгляда на человека, в котором люди, подобные Фокиру, ничего не значили, чья ценность была меньше ценности животного. Видя себя такими глазами, Канаи абсолютно точно понимал, почему Фокир хотел бы его смерти, — но точно так же понимал, что ничего такого не будет. Фокир привез его сюда не потому что хотел его гибели, но потому что хотел суда над ним.

Канаи поднял руку, вытирая грязь со своих глаз, а когда вновь открыл их, Фокира в поле зрения уже не было. Что-то заставило Канаи оглянуться. Завязнув в иле, он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, что лодка отплывает. Лица Фокира он не видел, только спину — парень сидел на корме, энергично работая веслами.

— Погоди, — взмолился Канаи. — Не бросай меня здесь.

Но слишком поздно, лодка уже скрывалась за мысом.

Канаи следил, как нос лодки покачивается, взлетая над рекой, когда заметил косую рябь на воде. Он присмотрелся, и теперь стало очевидно, что под поверхностью что-то есть. Скрытое под темным илом, оно двигалось к берегу, прямо к нему.

В голове Канаи теснились видения того, как страна приливов вершит смерть. Тигр, говорят, убивает мгновенно, ударом передней лапы, ломая шейный позвонок. Ты даже не почувствуешь боли, ты умрешь от ужаса уже при звуках тигриного рыка, еще до того, как нанесен удар. В этом, несомненно, присутствует своеобразное милосердие — по крайней мере, с человеческой точки зрения. Разве не поэтому люди, жившие с тиграми в непосредственной близости, часто считали их чем-то большим, чем просто животными? Потому что тигр — это единcтвенный зверь, который прощал тебе, что ты такой неловкий в своем преобразованном мире?

Или это потому, что тиграм известен ужас смерти от лап рептилии? Крокодилы, вспомнил он, больше всего любят кромку воды, ведь в грязи крокодил может двигаться быстрее, чем человек, бегущий по траве, глина им не мешает — благодаря гладкому брюху и перепончатым лапам они могут использовать скользкий ил в своих интересах. Говорят, крокодил не лишит вас жизни, пока вы сами не утонете, он не станет убивать вас на земле, он утащит под воду, пока вы еще дышите. Никто не находил останки людей, убитых крокодилами.

Все прочие мысли улетучились из головы. Приподнявшись на корточки, Канаи начал пятиться, продвигаясь вверх, не обращая внимания на острые корешки, раздиравшие кожу. По мере того как он удалялся от места, где еще недавно была лодка, ил становился все мельче, а побеги мангров все выше и гуще. Он больше не видел ряби на воде, но это не имело значения — он хотел лишь как можно дальше убраться от реки.

Осторожно поднявшись на ноги, Канаи сделал шаг и почти тут же почувствовал мучительную боль в стопе, как если бы наступил на гвоздь или на осколок стекла. Выдергивая ногу из ила, Канаи успел заметить корешок мангрового «воздуховода», глубоко утонувший в почве, — он ткнул ногой прямиком в заостренный кончик. А потом он увидел, что споры рассеяны вокруг повсюду, как мины-ловушки, корни, соединявшие их, тянулись под поверхностью земли подобно замаскированным растяжкам.

Мангровый заслон, выглядевший с лодки таким непроницаемым и неприступным, сейчас казался убежищем, безопасной гаванью. Пробираясь через минное поле пневматофоров[133], Канаи вломился в заросли.

Змеевидные ветви мангров были податливы, они гнулись, не ломаясь, и резко выпрямлялись, как хлысты. Когда они смыкались вокруг, казалось, будто он попал в объятия сотен чешуйчатых рук. Деревья росли так густо, что Канаи видел не дальше чем на метр перед собой, река скрылась за стеной зелени, и если бы не склон, невозможно было бы понять, удаляется он от воды или наоборот. А потом вдруг заросли закончились, и Канаи вывалился на травянистую поляну, где росло несколько пальм. Он рухнул на колени. Одежда превратилась в лохмотья, тело в порезах и царапинах, мухи садились на кожу, над головой роились тучи москитов.