Страница 9 из 56
Комната была красивой. Светлые обои в мелкий цветочек, которых я не помнила — новые, явно свежеклееные. Большая кровать с балдахином из полупрозрачной ткани бежевого цвета, как в гостиницах для молодоженов. Письменный стол у окна красного дерева, на нем — лампа с зеленым абажуром и чернильница (зачем чернильница в двадцать первом веке?). Книжный шкаф, забитый книгами — классика, детективы, справочники по фитотерапии. Я вытащила один наугад — «Лекарственные растения: хмель и его применение в народной медицине». На полях — пометки отца. Его почерк — мелкий, нервный, с завитушками. Он писал на полях: «лучше, чем валериана», «не давать больше двух капель», «опасен при эпилепсии».
И на подоконнике — горшки с растениями. И снова хмель. Несколько отростков, посаженных в керамические горшки с дренажем, вились по специальным бамбуковым опорам, оплетая их, как зеленые змеи.
— Ты сажаешь хмель в горшки? — спросила я, не скрывая удивления.
Отец отвел глаза. Посмотрел в окно. На сад. На заросли.
— Это.. это для бизнеса. Я изучаю сорта, Полина. Понимаешь, хмель сейчас дорогой, очень дорогой. Пивоварни, квас, хмельные напитки, ароматизаторы для косметики, БАДы для сна.. Хороший сорт хмеля — это золото. Нефть. Доллары. — Он говорил быстро, как будто читал лекцию, которую выучил наизусть. — Есть сорта с высоким содержанием лупулина — той самой горькой смолы. Есть сорта ароматические, есть горькие. Я разбираюсь. Я.. я стал экспертом.
— Раньше ты не интересовался хмелем, — сказала я. — Ты говорил, что хмель — это для фермеров и алкашей. Твои слова.
— Раньше я был дураком, — резко сказал он. Впервые за вечер в его голосе появилась твердость — старая, знакомая, та, от которой я в детстве пряталась под кровать. — Не задавай лишних вопросов, Полина. Ты приехала на три дня. Отдохни. Поешь. Поспи. Потом уедешь. И забудешь. Все это забудешь.
Он повернулся и вышел, тяжело ступая по паркету. Я слышала, как он спускается по лестнице (каждая ступенька скрипела под его весом), как открывает дверь в гостиную, как зовет кого-то по имени — «Люба! Где ужин? Я обедать через час!» — и голос его срывается на крик, которого я не помнила. Раньше он не срывался. Раньше он был холодным и тихим, как лед.
Я осталась одна.
Я стояла у окна и смотрела на сад. Солнце уже садилось — большим оранжевым шаром, разрезанным пополам горизонтом, — и тени от хмелевых стеблей ложились на пожухлый газон длинными, извивающимися полосами, как руки, тянущиеся к дому. Это было красиво и жутко одновременно. Как будто сад был живым. Как будто он дышал — мерно, тяжело, хрипло. Как отец.
Я вспомнила детство.
Мне шесть лет. Я просыпаюсь ночью от того, что мне приснился дурной сон (огромный хмель лезет в окно и душит меня, обвивает шею, не дает дышать). Кричу. Прибегает мать — растрепанная, испуганная, в старом халате, который она носила еще до моего рождения. Она садится на край кровати, гладит меня по голове и говорит тихо, чтобы не разбудить отца (он спит чутко, он всегда спал чутко): «Не плачь, Поля. Не бойся. Я заварю тебе чай. Чай — лучшее лекарство от страха».
Чай был всегда одинаковым — ромашка, мята, и горсть высушенных хмелевых шишек, которые мать собирала в палисаднике и сушила на батарее, разложив на газете. Шишки были желто-коричневыми, сморщенными, похожими на маленькие мозги. Они пахли странно — горько, терпко, сладко одновременно. «Хмель помогает спать, — объясняла она, заваривая кипятком. — Он горький, но полезный. Как жизнь, Поля. Жизнь нужно пить с горечью, чтобы сладость не убила тебя, не ослепила, не заставила забыть, кто ты есть».
Я пила и засыпала. И снилось мне что-то теплое, зеленое, обвивающее, как хмель — не страшное, а уютное. Как будто сам хмель охранял мой сон. Как будто он был не врагом, а стражем.
Потом отец ушел, и мать перестала заваривать хмельной чай. Она говорила, что теперь у нее от него изжога и бессонница — как ни странно, хмель, который должен усыплять, вызывал у нее кошмары. Но я знала правду: хмель напоминал ей о нем. О том, как хмель вился на заборе их первого дома, где они были счастливы. Несколько лет. Очень недолго. Три года. Может, четыре. Я была слишком маленькой, чтобы помнить точно.
Я отошла от окна, села на кровать. Пружины скрипнули подо мной жалобно, как старая собака — кровать была старой, не новой, явно не купленной специально для меня. Может, это моя старая кровать? Та, что была у меня в детской, до переезда? Я провела рукой по покрывалу — мягкое, с вышитыми цветами. Знакомое. Точно, мать покупала такое же в «Икее», когда мне было десять. Я узнала вышивку — ромашки и васильки, кривые, но милые.
Отец сохранил мою комнату.
Не переделал ее под кабинет, не отдал под склад для хмеля, не заставил коробками с документами. Оставил так, как было — с балдахином на кровати, с моими старыми книгами на полках, с моими детскими рисунками, которые я заметила на стене за шкафом — я нагнулась и увидела: акварель «Моя семья», папа, мама и я, все с желтыми волосами и красными носами. Шедевр.
Я не знала, радоваться мне или плакать. Это было жестом? Или забывчивостью? Или чувством вины, которое он пытался залить деньгами и этим вот — сохраненной комнатой, как сохраняют комнату умершего ребенка, хотя я была жива и просто далеко.
Я не успела решить.
Внизу послышался шум.
Не крик — что-то другое. Тяжелые шаги нескольких человек. Мужские голоса — низкие, уверенные. Дверной звонок, потом открывается входная дверь (отец не спрашивает «кто там?», он знает, кто пришел), потом отец говорит что-то — быстро, испуганно, голос срывается на фальцет. И другой голос — тихий, спокойный, но такой, от которого у меня побежали мурашки по спине, хотя я не разобрала ни слова. Голос, который не повышают, потому что его и так все слышат. Голос, который не требует — приказывает.
Я встала.
Я не знала, зачем я встала. Может, любопытство — то самое, которое губит кошек и дочерей предателей. Может, инстинкт — зверь в клетке всегда прислушивается к шагам охотника, чтобы знать, когда бежать. Может, то самое чувство, которое матери называют «предчувствием», а я называю «глупостью», потому что умные люди в такой ситуации сидят тихо и не высовываются.
Я вышла в коридор, подошла к лестнице, посмотрела вниз, сквозь резные перила.
Отец стоял в гостиной, бледный как мел, как простыня, как полотно, которое выбелили на солнце. Перед ним стоял мужчина.