Страница 8 из 56
Здесь было красиво. Дорогие дома из красного кирпича и светлого дерева, ухоженные газоны (поливаются автоматически, даже сейчас, в октябре), фонтан в центре с бронзовой фигурой какого-то древнегреческого бога — то ли Диониса, то ли кого-то, кто отвечает за виноград. Но вместо винограда — хмель. Каменные гирлянды хмеля обвивали постамент, каменные шишки свисали вниз, поблескивая на солнце.
Ирония судьбы.
Идеальная жизнь для идеальных людей. Но что-то было не так. Что-то неуловимо фальшивое, как декорации в театре, которые вот-вот рухнут, потому что их плохо скрепили.
Я заметила, что на некоторых домах — следы от пуль? Нет, не может быть. Царапины. Или плесень? Я не разобрала. Но что-то было не так.
— Твой дом — в конце улицы, — сказал отец, показывая рукой на двухэтажный особняк с колоннами. — Там есть сад. Тебе должно понравиться. Ты любила сады.
Я любила сады. В детстве, когда мы жили в старой маминой квартире на окраине (теперь ее снесли, на том месте офисный центр), у нас был крошечный палисадник — три на четыре метра, не больше, — где мать сажала цветы и кусты смородины. А еще — хмель. Дикий, цепкий, который лез повсюду, обвивал забор, лез на крышу сарая, душил розы, которые мать так любила. «Это как твой отец, — говорила она, выдирая очередной стебель с корнем. — Приходит, когда его не ждут, и вьется, пока не задушит все, что растет рядом».
Машина остановилась у ворот. Я вышла и замерла.
Дом был красивым. Большие окна, кованые перила балкона с узором из хмеля (опять хмель, везде этот хмель), дверь из темного дуба с тяжелой бронзовой ручкой в виде шишки. Но сад.. сад был запущен. Запущен так, что у меня защипало в носу — не от запаха, от обиды.
Кусты роз превратились в дикие заросли с редкими кривыми цветами, которые боролись за место под солнцем с крапивой в человеческий рост и лопухами, похожими на репейники из кошмаров. Аллея из туй пожелтела — одну дерево вообще засохло и лежало на боку, подпиленное, но не убранное, как будто рука не поднялась или сил не хватило. Газон не стригли — трава поднялась выше колена, и в ней что-то шуршало. Мелкие зверьки? Крысы?
И повсюду — хмель.
Он рос везде. Обвивал забор, лез на стены дома, свисал с крыши беседки, пробивался через щели между плитками дорожки. Его стебли — толстые, узловатые, с колючими волосками, которые оставляют царапины, даже если просто пройти мимо — карабкались вверх по водосточным трубам, цеплялись за карнизы, проникали в вентиляционные отверстия. Шишки — желто-зеленые, с легким красноватым отливом, похожие на маленькие еловые шишки, но мягкие, маслянистые на ощупь — висели гроздьями, как забытые после Нового года игрушки.
Вдох — и воздух ударил в нос горьким, терпким запахом хмеля. Свежего, живого, почти агрессивного. Запах моего детства. Запах, от которого у матери начиналась мигрень (она носила с собой нашатырь и нюхала его, когда хмель лез в окно). Запах, который я вдыхала каждую ночь, когда не могла уснуть, и мать заваривала мне чай — ромашку, мяту, и чуть-чуть хмеля, чтобы успокоить нервы. Горький чай. Почти не питьевой. Но он работал.
— Заросло, — сказал отец за моей спиной. — Некогда ухаживать. Садовника я уволил год назад. Сказал, что мне не нужны посторонние на участке. А сам.. сам не могу. Ноги. Спина. Возраст.
Я обернулась. Он стоял, опираясь на трость, и смотрел на сад с какой-то странной тоской. Или виной? Я не умела читать его лицо. Пять лет — это много. Особенно когда из них ты не видела человека ни разу, даже на фотографиях, потому что он не присылал их, а ты не просила.
— Ты болен? — спросила я прямо. Мать говорила что-то о сердце, о давлении, о том, что он «сдал». Но я хотела услышать от него. Глаза в глаза. Как в детстве, когда он учил меня: «Смотри на меня, Полина, вруны отводят глаза».
— Старость, Полина. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой, как хмель. — И нервы. Бизнес.. бизнес тяжелый. Партнеры дерьмовые. Не все, но один.. — он запнулся, не договорил.
Он не договорил. Повернулся и пошел к дому, волоча трость по гравийной дорожке, оставляя борозды, как будто тащил за собой что-то невидимое, тяжелое. Я пошла за ним, и хмель царапал меня по плечам — его длинные стебли свисали с крыльца так низко, что пришлось пригибаться, и один стебель хлестнул по щеке, оставив влажную полосу.
— Зайди, — сказал отец, открывая дверь ключом с брелоком сигнализации. — Я покажу твою комнату. Она на втором этаже. С видом на сад.
Дом внутри оказался больше, чем казался снаружи.
Гостиная — огромная, метров шестьдесят, наверное, — с камином из дикого камня и кожаными диванами, с картинами в тяжелых рамах (пейзажи, охота, лошади — ничего женственного, ничего маминого), с хрустальной люстрой, которая свисала с потолка, как ледяная глыба, готовая обрушиться в любой момент. На стенах — фотографии. Много фотографий. Отец с ружьем и подстреленным кабаном. Отец с группой мужчин в костюмах за длинным столом — все с бокалами, все улыбаются, но улыбки как маски. Отец на яхте, в белых шортах и панаме, с бокалом — неужели пиво? — в руке.
И ни одной семейной. Ни одной — с матерью. Ни одной — со мной.
Я остановилась перед пустым местом на стене, где особенно ярко выделялся квадрат более светлых обоев. Здесь что-то висело. Раньше. Что? Наша общая фотография? Мамин портрет? Мой детский рисунок, где мы втроем держимся за руки и солнце светит в окошко?
Отец прошел мимо, не оборачиваясь.
— ..и там ванная с джакузи, если захочешь, — доносился до меня его голос, пока я шла за ним по лестнице на второй этаж. Ступеньки были деревянными, с резными балясинами. На третьей ступеньке сверху — пятно, похожее на кровь? Я нагнулась, присмотрелась. Красная краска. Или вино. Или что-то еще. — Полотенца в шкафу, их меняют два раза в неделю. Если что-то нужно — скажи Любе, она приходит убираться в понедельник, среду и пятницу. Люба — домработница. Ей можно доверять.
Люба. Прислуга. Конечно.
Он открыл дверь в комнату, и я замерла на пороге.