Страница 7 из 56
Глава 1
Поезд «Санкт-Петербург — Москва» прибыл на Курский вокзал ровно в семь вечера, и Москва встретила меня запахами бензина, жареных пирожков и чужой суеты. Я стояла на перроне с сумкой на колесиках — единственной, которую мать согласилась мне одолжить — и с рюкзаком за спиной, набитым книгами, ноутбуком и двумя сменными футболками.
Я смотрела на вокзальные часы — огромные, круглые, с римскими цифрами, которые отсчитывали время чужой жизни. Пять лет. Пять лет я не была в этом городе. Пять лет я не видела отца. Я даже не была уверена, что хочу его видеть. Но мать сказала: «Полина, если ты не навестишь его, он умрет, и ты будешь винить себя. А я устала быть твоей совестью». И вот я здесь. Дура. Нет, хуже — дочь, которая помнит, что такое долг, даже когда долг пахнет горечью.
Отец встретил меня у выхода из вокзала. Я узнала его не сразу.
В моей памяти он остался мужчиной с густыми темными волосами, прямой спиной и уверенной улыбкой человека, который знает, что мир вертится вокруг него. Тот Сергей Верещагин, который уходил от нас пять лет назад, хлопнув дверью так, что с полок посыпались хрустальные вазы, был большим, сильным, шумным. Он кричал матери: «Ты никогда меня не понимала!» — а она молча складывала его вещи в чемоданы и не плакала. Не при нем.
Я запомнила его спину. Широкую, в дорогом пиджаке. Она исчезала в лифте, и я думала: «Он обернется. Сейчас обернется». Он не обернулся.
Теперь передо мной стоял старик.
Он ссутулился, плечи обвисли, лицо покрылось сеткой морщин, которых я не помнила. Волосы — когда-то черные как смоль — стали пепельно-серыми и поредели на макушке, открывая розовую, в пигментных пятнах кожу. Он держал в руках букет бордовых роз — таких же увядающих, как он сам — и смотрел на меня так, будто пытался вспомнить, кто я такая. Будто я была не дочерью, а случайной знакомой, лицо которой выпало из памяти вместе с именами и датами.
— Полина, — сказал он, и голос его сел. Кашель. Глубокий, надрывный, как у заядлого курильщика, хотя он не курил никогда. (Я помню, мать говорила: «Твой отец — единственный бизнесмен, который не берет в рот ни сигарету, ни рюмку. Только хмель. Везде хмель»). Он кашлял пять лет? Или только сейчас, увидев меня? — Ты.. выросла.
— Папа, — ответила я, и это слово обожгло язык. Я не называла его так пять лет. Последний раз — у дверей квартиры, когда он уходил, а я кричала вслед: «Папа, не уходи, ты обещал сводить меня в планетарий!» — и он не обернулся. Не остановился. Не сказал «в следующий раз». Просто шагнул в лифт, и стальные двери сомкнулись, как челюсти капкана. — Ты похудел. Сильно.
Он не ответил. Взял мою сумку — она показалась тяжелой для него, он перехватил ее двумя руками — и понес к машине. Шел медленно, опираясь на трость. Трость! Отец с тростью. Я никогда не видела его с тростью. Он ходил на лыжах, плавал в проруби, поднимал меня на плечи, когда мне было уже двенадцать, и я была почти такого же роста, как мать.
Что с ним случилось? Болезнь? Жизнь? Или тот самый хмель, который он впустил в свою судьбу, когда оставил нас?
— Садись, — сказал он, открывая дверь черного «Мерседеса». Не своего — наверное, водительского. — Ехать полчаса. Я живу теперь за городом. В коттеджном поселке. «Хмелевая долина» называется.
Хмелевая долина.
Это слово ударило меня куда-то под дых, в солнечное сплетение, где еще хранились детские воспоминания. Хмель. Всегда хмель. Он был в нашей семье как проклятие — или как лекарство, от которого невозможно отказаться, потому что без него ломает, а с ним — дурнота и бессонница.
Я села на заднее сиденье, потому что переднее было завалено какими-то папками, договорами, флешками, старой газетой с обведенным объявлением — «Срочная продажа пивоварни». Отец сел рядом с водителем — молодым парнем с бычьей шеей и отсутствующим взглядом. Охранник? Водитель? И то, и другое? У него была татуировка на шее — какой-то иероглиф, который я не разобрала. Я смотрела на этот иероглиф и думала: «О чем ты думаешь, человек? Тебе плевать на нас. На меня. На отца. Ты просто исполняешь приказы».
Мы выехали на Третье транспортное кольцо, и Москва поплыла за окном — знакомая и чужая одновременно. Пять лет назад я жила здесь, училась в художественной школе на Арбате (меня отчислили за неуспеваемость — я рисовала только хмель, только эти вьющиеся стебли, только шишки, которые пахли детством), гуляла по Патрикам с подружками, которые потом перестали со мной общаться, потому что «у тебя странный отец, Поля, он какой-то не такой».
Потом отец ушел, мать собрала вещи и сказала: «Мы уезжаем в Питер. Здесь нам делать нечего». И мы уехали. Среди ночи. На такси. Она не хотела прощаться с этим городом, с этой жизнью, с его тенью, которая падала на все — на наши имена, на наши фотографии, на каждый вдох. Мы уехали так, будто спасались от пожара. Может, так и было.
— Как мама? — спросил отец, не оборачиваясь.
— Нормально. Работает. Вяжет на заказ. — Я не стала говорить, что мать последние полгода почти не вставала с кровати, что она плакала по ночам, думая, что я не слышу (я слышала, всегда слышала), что у нее начались проблемы с сердцем — та самая «хмельная аритмия», как она называла, потому что запах хмеля вызывал у нее учащенное сердцебиение. Не его дело. Не его больше.
— Передавай привет.
— Передам. Хотя она не обрадуется.
Отец промолчал.
Мы замолчали. Я смотрела в окно на бесконечные пробки, на огни реклам, на людей, которые куда-то спешили, и думала о том, зачем я согласилась на эту поездку. Мать сказала: «Он болен. Он просил тебя приехать. Он твой отец, Поля. Кем бы он ни был, он дал тебе жизнь».
Я не была уверена, что это достаточная причина. Я вообще не была уверена, что жизнь, которую он дал, стоило принимать. Но я приехала. Потому что надежда — это самый колючий сорняк. Она растет там, где не должно расти ничего. И ее невозможно вырвать с корнем, даже если ты выжжешь все вокруг.
Коттеджный поселок «Хмелевая долина» встретил нас тишиной.
Мы свернули с шоссе на узкую асфальтированную дорогу, обсаженную старыми березами (листья уже пожелтели и падали на асфальт, шурша под колесами, как шепот), и через пять минут въехали в железные ворота с табличкой: «ЧОП "Хмель" — пропускной режим. Посторонним вход воспрещен». Охранник в будке — мужчина с явной армейской выправкой и пистолетом на поясе — сверил номера, кивнул, и мы оказались внутри.