Страница 10 из 56
Я видела его со спины — широкие плечи, обтянутые черной футболкой (футболка сидела идеально, облегая каждый мускул), темные волосы, чуть длиннее, чем принято у бизнесменов, — почти до ворота, с легкой небрежностью. Мощная шея, сзади — татуировка, которую я не разобрала, но угадала: хмель. Опять хмель. Кисти рук, которые висели вдоль тела неподвижно, как у солдата на посту, готового в любой момент выхватить оружие. Он был высоким — намного выше отца. И от него исходила странная, почти осязаемая энергия — холод, опасность, что-то такое, от чего хотелось спрятаться под кровать, как в детстве, но одновременно — смотреть не отрываясь, потому что отвести взгляд было страшнее.
— ..ты обещал, Сергей, — говорил он. Голос — низкий, с хрипотцой, спокойный. Слишком спокойный. Таким голосом говорят люди, которые устали кричать и перешли к действиям. Которые уже все решили и сейчас только ставят точку. — Ты обещал, что товар будет в срок. Где товар? Где мой хмель, Сергей? Я ждал три дня. Три дня простоя. Мои люди не работают, мой склад пуст, мои клиенты звонят и требуют ответа. Где он?
— Илья, — отец забормотал, засуетился, замахал руками, как мельница крыльями. — Илья, я объясню, я все объясню. Склад.. склад сгорел. Не по моей вине. Это случайность. Несчастный случай. Клянусь. Понимаешь? Пожалуйста, Илья..
— По твоей, — ответил мужчина. Илья. — Не ври. Я ненавижу врунов, Сергей. Ты знаешь, я ненавижу, когда мне врут. Я прощаю ошибки. Я не прощаю вранье.
Он повернулся.
И я увидела его лицо.
Боже.
Он был.. страшным. Не в том смысле, что уродливым — нет, он был красивым, черт возьми, той опасной, хищной красотой, которая не продается в магазинах и не дается природой просто так — ее нужно заработать, отстрадать, вырвать зубами из жизни. Такие лица не рождаются в роддомах. Такие лица выковываются в драках, в тюрьмах, в ночных переделках, когда ты не знаешь, проснешься ли завтра утром или будешь спать вечным сном в сырой земле.
Широкие скулы, как у статуй древних воинов. Прямая линия носа — сломанного, явно сломанного хотя бы раз, может, два, может, три. Тяжелая челюсть, квадратная, волевая. Темные глаза — почти черные, без единого проблеска света, как у акулы, как у человека, который видел смерть и не испугался, а, наоборот, подружился с ней. И шрам на левой скуле — тонкий, беловатый, как след от лезвия бритвы. Шрам, который портил идеальные линии лица — и делал его нечеловечески притягательным.
Он смотрел на отца. Потом медленно, очень медленно перевел взгляд вверх.
Увидел меня.
И замер.
На секунду — может, на две, может, на целую вечность — в гостиной повисла тишина. Даже отец перестал заикаться и открыл рот. Даже мухи, которые жужжали под потолком, затихли. Даже хмель за окном перестал шелестеть.
Он смотрел на меня так, будто я была не человеком. Будто я была находкой — редкой, ценной, опасной, которую археолог нашел в слое вечной мерзлоты. Будто он уже решил, что я буду его — и неважно, как меня зовут, сколько мне лет, и по своей ли воле я здесь нахожусь. Неважно. Совсем неважно.
Его взгляд пробежал по моему лицу (я не покраснела, я не опустила глаза, я не отвернулась — я смотрела в ответ, как учила меня мать: «Не бойся смотреть в глаза врагу, Поля. Страх в глазах — это приглашение. Это как кровь в воде для акул»), спустился ниже — на шею, где билась жилка (я чувствовала, как она бьется, как бешеный метроном), на ключицы, которые были открыты из-за выреза футболки, на грудь (я втянула живот, сама не зная зачем), на руки, которыми я вцепилась в перила с такой силой, что костяшки побелели.
Он меня раздевал.
Не в постельном смысле — нет, это было другое, более страшное. Он раздевал меня как оружие: снимал с предохранителя, проверял боезапас, целился в сердце. И в этом взгляде не было похоти в привычном понимании. Была собственничество. Было: «ты — мое, и мне плевать, что ты об этом думаешь, потому что твое мнение ничего не значит». Было холодное, расчетливое «я беру».
Я должна была испугаться.
Я должна была убежать, крикнуть отцу, позвонить в полицию, разбить окно и выпрыгнуть — второй этаж, я бы сломала ногу, но осталась бы жива.
Но я не убежала.
Я стояла на лестнице, вцепившись в перила, смотрела в эти черные глаза и чувствовала, как хмельной запах из сада проникает в дом через открытую форточку, смешивается с запахом мужского пота (его пот пах горько, как лупулин), с чем-то металлическим — оружием? кровью? страхом? — и от этого запаха у меня кружилась голова.
«Как хмель, — подумала я. — Сначала пьянит, потом душит. Сначала заставляет забыть, кто ты есть, а потом напоминает слишком поздно».
— Это моя дочь, — быстро, сбивчиво сказал отец, перехватив взгляд Ильи. Он сделал шаг, почти заслоняя меня собой — но какой от него прок, старого, больного, с тростью? — Полина. Она приехала из Питера. На три дня. Она не имеет отношения к делу, Илья. Клянусь. Она ничего не знает. Пожалуйста..
— Полина, — повторил Илья.
Он произнес мое имя так, как будто пробовал его на вкус. Как будто он решал — выплюнуть или проглотить, закусить или запить. И проглотил. С удовольствием. Смакуя.
— Спускайся, Полина, — сказал он. Не попросил. Именно сказал — голосом, который не терпит возражений. Голосом хозяина. — Я хочу видеть тебя ближе. Спускайся. Не бойся.
Я послушалась.
Я спустилась по лестнице, ступенька за ступенькой, чувствуя, как отец смотрит на меня с ужасом (он качает головой: «нет, нет, не ходи»), а Илья — с голодом (он улыбается краешком губ, одобряя каждое мое движение). Пол в гостиной был холодным — паркет, дуб, — я сняла обувь в прихожей, когда вошла, и теперь стояла босиком и чувствовала, как холод поднимается от пяток к коленям, от коленей к животу.
Она подошел ко мне.
Медленно. Как будто давал мне время убежать. Как будто играл со мной, как кот с мышью, наслаждаясь каждым мгновением.
Я не убежала.
Остановился в шаге. Я чувствовала его запах — дым (горелый хмель, паленая древесина), мужской одеколон (дорогой, терпкий, с нотками кожи и перца) и.. хмель. Горелый хмель. Как будто он только что вернулся с пожара. Как будто он сам был пожаром — и сейчас я стояла слишком близко к огню.
— Красивая, — сказал он. Не мне — обо мне. Как о вещи. Как о картине. Как о трофее. — Рыжая. Волосы как хмель, как спелые шишки в августе. Сергей, ты не говорил, что у тебя такая дочь. Столько лет молчал. Зачем?