Страница 11 из 56
— Илья, пожалуйста.. — голос отца дрожал, как натянутая струна, готовая лопнуть. Я никогда не слышала, чтобы его голос так дрожал. Даже когда он уходил от нас, он был твердым как камень. — Оставь ее. Она не при делах. Я прошу тебя.
— Пока нет, — ответил Илья, не сводя с меня глаз. — А потом — посмотрим. Всякое бывает.
Он протянул руку.
Я смотрела на его ладонь — широкую, с длинными пальцами, с мозолями на костяшках (бокс? нож? гантели?), с татуировкой на запястье: ветка хмеля, мелкая, детальная, обвивающая руку, уходящая под рукав футболки, как живая. Хмель, вытатуированный на коже, как клеймо, как напоминание, как предупреждение.
— Что ты делаешь? — спросила я.
Голос не дрожал. Я была собой удивлена. Внутри все тряслось, как в лихорадке при сороковой температуре, но снаружи — спокойствие, ледяное, материнское. Мать учила меня: «Ты — дочь своего отца. А он — волк. Волки не показывают страх, даже когда их рвут на части. Они скалят зубы до последнего вздоха».
— Хочу коснуться твоих волос, — сказал Илья. — Они пахнут. Как хмель. Свежий. Не горелый. Ты что, моешь голову отваром из шишек?
— Мылом, — ответила я. — Обычным детским мылом.
— Врешь.
— Проверь.
Он коснулся.
Пальцы — грубые, горячие, с мозолями, которые царапали нежнее, чем шелк — скользнули по моим прядям, спустились к затылку, замерли. Он не дернул, не сжал, не сделал больно. Просто держал, как держат хрупкую вещь, которую боишься раздавить, но не отпустишь, даже если придется сломать.
— Хорошо, — сказал он тихо. Только мне. — Очень хорошо. Ты пахнешь домом. Не моим. Но каким-то правильным.
Отец за спиной что-то говорил — оправдывался, объяснял, просил, обещал. Я не слышала. Я слышала только, как стучит мое сердце — глухо, тяжело, как молот по наковальне в кузнице. И как стучит его — я чувствовала ритм через его пальцы на моей шее, на затылке. Спокойный. Ровный. Как у спящего зверя. Как у хищника, который уверен, что добыча никуда не денется.
— Илья, — выдохнула я. — Отпусти. Сейчас же.
— Не хочу.
— Это не твое дело. Не твоя голова. Не твои волосы.
— Ты — не мое дело, Полина. Ты — моя будущая проблема. — Он убрал руку, но не отошел. Стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела через футболку. Жаркое, сухое, как от печки. — Я решу вопросы с твоим отцом. Сегодня. А потом мы поговорим. Ты и я.
— О чем?
— О том, что ты будешь делать, когда он проиграет. И когда ты останешься без защиты, без денег, без крыши над головой. — Он усмехнулся. Усмешка была кривой — из-за шрама, который натянулся, сделав лицо еще более страшным. Но от этого не менее притягательным. — Или — с защитой. Если выберешь правильную сторону. Мою сторону.
Он развернулся и пошел к выходу. У двери остановился, обернулся.
— Полина, — сказал он. — Не пей хмельной чай на ночь. От него снятся кошмары. Проверено на себе.
Дверь закрылась.
Отец рухнул в кресло, закрыл лицо руками. Плечи его тряслись. Он не плакал — кажется, он уже разучился плакать. Но трясся, как в лихорадке.
Я стояла посреди гостиной и чувствовала, как хмель из сада лезет в открытое окно, обвивает мои лодыжки, поднимается выше, к коленям, к бедрам. Я не двигалась. Не могла.
А потом я посмотрела на свои руки. Они дрожали. Мелко, противно, как осиновые листья на ветру.
И я поняла, что никогда в жизни так не боялась.
Но никогда в жизни так не хотела, чтобы этот страх повторился.
Отец не говорил со мной весь вечер.
Он пил коньяк — большой, дорогой коньяк из хрустального графина с золотым ободком — и смотрел в одну точку. Точка была где-то на стене, между двумя фотографиями: на одной он с кабаном, на другой — он с группой мужчин, все с бокалами. Я сидела напротив, на диване, обхватив колени руками, и ждала. Ждала объяснений. Ждала правды.
— Кто это? — спросила я наконец.
— Илья Архипов, — глухо сказал отец. — Мой партнер. Был партнером. Теперь.. теперь не знаю. Теперь, наверное, никто.
— Он сказал про склад. Про товар. Что ты ему должен. Что ты сжег.
Отец поднял на меня глаза. Красные, с лопнувшими капиллярами, с желтыми белками. Пьяные. Но не настолько, чтобы не понимать.
— Ты хочешь знать правду, Полина? — он усмехнулся. Усмешка горькая, как тот самый чай, который заваривала мать. — Правда в том, что я.. я кинул его. Я сжег его товар. Полторы тонны хмеля. Дорогой сорт. Специальный. Я хотел стать главным на этом рынке. Забрать клиентов. А он.. он узнал. Быстрее, чем я ожидал.
— Ты сжег склад? — я не верила своим ушам. Мой отец — тот, кто учил меня, что честность — это единственное, что остается у человека, когда у него отнимают все, даже достоинство — сжег чужое имущество? Сжег. Сознательно. Спланировал. — Папа, зачем? Зачем тебе это?
— Зачем? — он рассмеялся, но смех перешел в кашель — надрывный, страшный, как будто что-то вырывалось из легких вместе с воздухом. — Зачем, спрашиваешь? А затем, что он меня душит, Полина! Он влез в мой бизнес, он забрал моих клиентов, он.. он не человек. Он зверь. С ним нельзя договориться. Его нельзя купить. Его можно только убить — или стать им. Я выбрал третье. Обмануть.
— И что теперь?
Отец допил коньяк, поставил рюмку на стол. Посмотрел на пустую рюмку, на капли на дне.
— Теперь он потребует. Деньги. Бизнес. Мою долю. Может, жизнь. — Он помолчал. — Но после того, как он увидел тебя.. я не знаю, Полина. Я боюсь. Я очень боюсь.
— Меня?
— Тебя. Он посмотрел на тебя так, как смотрит на вещь, которую хочет присвоить. Не купить. Не украсть. Присвоить. Я знаю этот взгляд, Полина. Я сам так смотрел на твою мать. В начале. Пока не надоело. — Он закрыл лицо руками. — Прости меня. За все. За прошлое. За этот вечер. За то, что впутал тебя во все это.
Он замолчал. Я тоже молчала. За окном шумел сад — хмель шелестел листьями, царапал стены, как чьи-то пальцы. Казалось, он хотел войти в дом, обвить нас обоих, задушить, как душит в саду розы и туи.
— Я уеду завтра утром, — сказала я. — Первым же поездом. В Питер. К маме.
— Не уедешь, — ответил отец. Голос его был тихим, но твердым. — Я знаю таких, как он, Полина. Если он решил, что ты ему нужна, он не отпустит. Даже если ты сядешь на поезд, он достанет тебя. В Питере. В любой точке страны. За границей. Он найдет. Он всегда находит.
— Это похищение? Он не имеет права. Есть полиция. Адвокаты. Законы.
— Право? — отец горько усмехнулся. — У него есть право сильного. А сила, Полина, всегда права. Всегда. Ты не знала? Доброта — это роскошь для тех, у кого есть броня. У нас с тобой брони нет. Ни у меня, ни у тебя.
Я встала.