Страница 53 из 56
Иногда я просыпаюсь по ночам и проверяю, не сон ли это. Вера спит в соседней комнате, ее дыхание — тихое, ровное. Полина лежит рядом, ее рука на моей груди. Хмель пахнет от подушки, от простыней, от воздуха. Я вдыхаю этот запах и понимаю — не сон. Это явь. Самая настоящая, самая горькая, самая сладкая явь.
Наша дочь родилась в январе, в метель. Я помню этот день так, будто он был вчера — каждый миг, каждый звук, каждый удар моего сердца, которое ускорялось, когда она кричала, и замирало, когда замолкала. Полина лежала на кровати, потная, бледная, с растрепанными волосами, и сжимала мою руку так сильно, что я чувствовал, как трещат кости.
— Не отпускай, — прошептала она.
— Никогда, — ответил я.
Врач — наша, своя, которую Палыч привез из-под Москвы — сказал, что все идет хорошо, что нужно просто подождать. А я не умел ждать. Я умел действовать, убивать, решать. Но здесь я был бессилен. Я мог только стоять рядом, держать ее за руку и молиться всем богам, в которых не верил, чтобы она осталась жива.
— Илья, — прошептала Полина между схватками. — Если я умру..
— Не смей, — оборвал я. — Не смей даже думать об этом.
— Если я умру, — повторила она, — забери Веру к маме. Не отдавай никому. И не убивай себя.
— Я не убью себя, — сказал я. — Потому что ты не умрешь.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я не отпускаю. Я тебя украл, я тебя не отпущу. Даже смерти.
Она засмеялась — сквозь боль, сквозь слезы, сквозь страх. Врач сказала тужиться. Полина закричала — громко, отчаянно, как кричат женщины, которые рожают в поле под обстрелом. И через минуту я услышал другой крик — тонкий, писклявый, требовательный.
Вера.
Наша дочь.
Врач положила ее на грудь Полине — маленькую, красную, мокрую, с рыжими волосами и черными глазами. Полина плакала — от радости, от облегчения, от того, что все кончилось. Я плакал тоже — впервые в жизни. Илья Архипов плакал над своей новорожденной дочерью, и это не было стыдно. Это было правильно.
— Она похожа на тебя, — прошептала Полина.
— На тебя, — ответил я.
— На нас, — сказала она.
Вера — Вера Ильинична Архипова. Ей три месяца. Потом — год. Потом — два. Теперь она бегает по саду, собирает шишки, кричит «папа, смотри!» и засыпает у меня на руках, когда я читаю ей сказки про хмель. Да, я придумываю сказки про хмель. Полина говорит, что это травмирует ребенка. Я говорю, что это готовит ее к жизни.
— Жизнь — это хмель, — объясняю я Вере, когда она сидит у меня на коленях. — Сначала горько, потом сладко. Но без горечи не бывает сладости.
— Папа, ты говоришь как дедушка, — смеется Вера.
— Какой дедушка?
— Тот, который на фотографии. Мама сказала, он любил пиво.
Я смотрю на Полину. Она отводит глаза, но улыбается.
— Да, — говорю я. — Твой дедушка любил пиво. И хмель. И твою маму. По-своему.
— А ты любишь маму?
— Больше всего на свете.
— А меня?
— Тебя — больше всех на свете.
— Не может быть, — серьезно говорит Вера. — Ты не можешь любить двоих больше всех.
— Могу, — говорю я. — Когда вы обе — мои.
Вера задумывается, потом кивает, принимая этот факт как данность. Она — дочь Ильи Архипова, она привыкла к тому, что ее отец может все. Даже любить двоих одновременно.
Каждый день начинается одинаково — с чая.
Полина встает раньше меня, варит хмельной чай, добавляет мед, ромашку, мяту. Я просыпаюсь от запаха — горького, терпкого, уютного. Вера уже не спит, сидит на кухне, болтает ногами, рассказывает что-то про белок, которые воруют шишки в саду.
— Папа, я видела белку! Она рыжая, как мама!
— Белки — воры, — говорю я. — Но красивые.
— Как мама?
— Мама красивее, — целую Полину в щеку.
— Ты каждый день это говоришь, — смеется Полина.
— Каждый день это правда.
Вера закатывает глаза — копирует мать, хотя еще не понимает зачем. Пьет свой чай — сладкий, с медом, почти без хмеля. Полина говорит, что в три года хмель детям рано. Я говорю, что в три года уже поздно — я в три года пил пиво из кружки отца. Но я никому не желаю своей судьбы.
После завтрака — сад. Летом — полив, подвязка, обрезка. Осенью — сбор урожая. Зимой — сушка, заготовка, планы на весну. У нас с Полиной распределение: я — сила, она — стратегия. Я перекапываю землю, она решает, где сажать новые кусты. Я таскаю бревна, она рассчитывает расстояние между шпалерами. Я могу убить человека голыми руками, а она может за один вечер сплести венок из хмеля так, что ни одна шишка не выпадет.
— Ты научилась у природы, — говорю я.
— Я научилась у хмеля, — отвечает она. — Он сам меня научил. Когда я царапалась о него.
— Больно было?
— Очень, — кивает она. — Но теперь я благодарна. Если бы не те царапины, я бы не научилась.
— Чему?
— Терпению. И тому, что боль — не всегда зло. Иногда это лекарство.
Я смотрю на ее руки — тонкие, с длинными пальцами, с бинтами, которые она теперь носит только когда работает в саду. На запястьях — белые шрамы, следы от хмеля, которые не зажили до конца. Как и мои. Как и те, что на ее плече.
— Покажи, — прошу я.
Она закатывает рукав, подносит руку к моему лицу. Я целую шрамы — один, второй, третий. Она вздрагивает, но не от боли. От нежности.
— Ты стал нежным, — говорит она.
— Ты сделала меня таким, — отвечаю я.
— Я просто сломала твою броню.
— Ты вырвала ее с корнем. Как хмель.
Она смеется, отнимает руку, идет собирать урожай. Я иду за ней, несу корзину. Вера бежит впереди, кричит, что нашла самую большую шишку. Мы идем втроем — бывший монстр, бывшая пленница и маленькая девочка с рыжими волосами и черными глазами.
Хмель шуршит над нами, пахнет горечью и медом.
Это наш сад.
Наша жизнь.
Наш договор без слов.
Иногда прошлое напоминает о себе.
Не звонками — я сменил номера, Палыч отсеивает всех, кто пытается пробиться ко мне. Не письмами — Полина сжигает их в камине, не читая. Не людьми — мои враги давно мертвы или сидят в тюрьмах. Но иногда, когда я просыпаюсь ночью и слышу, как ветер стонет в трубе, когда запах горелого хмеля доносится откуда-то с соседней улицы, когда Вера случайно находит старую фотографию отца Полины — прошлое приходит.
Я вижу его лицо. Верещагина. Когда он падал, сраженный пулями моих людей. Когда кровь текла по асфальту, черная в свете фонарей. Когда Полина закрывала его лицо своей курткой, а потом смотрела на меня — с болью, но без ненависти.
— Илья, — шепчет Полина. — Ты не спишь.
— Нет, — отвечаю я.
— Опять он?
— Да.
Она садится, кладет голову мне на плечо.