Страница 52 из 56
Эпилог
Я не думал, что доживу до этого срока. Не потому что боялся смерти — я не боялся ничего, кроме одного. Кроме того, что она уйдет. Каждое утро я просыпался и первым делом искал ее взглядом — здесь ли? Не сбежала ли? Не приснилось ли мне все это? Проходит секунда — она здесь. Сидит на краю кровати, кормит Веру, смотрит на меня сонными глазами. Улыбается. И я выдыхаю. Снова. Стотысячный раз за эти два года.
— Ты опять не спал? — спрашивает она, не отрываясь от дочери.
— Спал, — вру я.
— Врешь. У тебя мешки под глазами.
— Это тени от ресниц, — говорю я.
— У тебя короткие ресницы, — смеется она. — Ты не спал. Думал.
— О чем?
— О том, что я все еще здесь.
Я молчу. Она права. Каждую ночь я просыпаюсь, проверяю, дышит ли она, здесь ли, не растаяла ли, как утренний туман в саду. Она здесь. Она дышит. Ее рука лежит на моей груди, прямо над татуировкой с хмелем. Ее волосы разметались по подушке, пахнут молоком, хмелем и чем-то сладким — может быть, счастьем.
— Я никуда не уйду, — говорит она. — Сколько раз мне повторять?
— Пока не поверю, — говорю я.
— Ты никогда не поверишь, — качает она головой. — Ты — Илья Архипов. Ты не веришь никому.
— Тебе верю, — говорю я. — Но страх остался.
— Какой страх?
— Что однажды ты проснешься и поймешь: ошиблась. Что я не стою того. Что лучше бы ты улетела в Лиссабон.
Она передает мне Веру — дочь уже наелась, смотрит на меня черными глазами, пускает пузыри. Я беру ее осторожно, как фарфоровую куклу, хотя за два года уже должен был привыкнуть.
— Ты стоишь, — говорит Полина. — Ты стоишь всего. И даже больше.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я — твой хмель, — говорит она. — А хмель не ошибается.
Вера икает, хватает меня за палец, тянет в рот. Я улыбаюсь — той улыбкой, которую раньше никогда не носил на лице. Полина говорит, что я стал другим. Что у меня появились морщины вокруг глаз — от смеха. Что я перестал ходить как убийца, а стал ходить как отец семейства. Я не знаю, правда ли это. Но знаю, что внутри меня что-то изменилось. Лед растаял. Хмель пророс сквозь старые шрамы. И теперь я цвету — как тот самый дикий хмель, который Полина когда-то пыталась вырвать с корнем.
— Сегодня будем собирать урожай? — спрашивает она.
— Завтра, — говорю я. — Сегодня я хочу побыть с вами.
— Ты и так всегда с нами.
— Не всегда, — качаю я головой. — Иногда я уезжаю по делам. Иногда я закрываюсь в кабинете. Иногда я молчу, и ты боишься спросить, о чем я думаю.
— Я не боюсь, — говорит она. — Я знаю, о чем ты думаешь. О прошлом. О том, что могло быть. О том, что не случилось.
— Я думаю о том, как не потерять то, что есть, — говорю я.
Она садится рядом, кладет голову мне на плечо. Вера ворочается, икает, засыпает. В комнате тихо, за окном шумит сад — ветер колышет хмельные шпалеры, листья шелестят, как шепчутся о чем-то своем.
— Не потеряешь, — говорит Полина. — Я не дам.
— Ты не можешь контролировать все.
— Могу, — упрямо говорит она. — Я контролирую тебя, Веру, хмель и сад. Этого достаточно.
Я смеюсь. Вздрагиваю от того, как легко получается. Смех раньше был для меня роскошью — я смеялся только над трупами врагов или над глупостью подчиненных. Теперь я смеюсь над шутками Полины, над тем, как Вера пускает слюни, над тем, как белка на шпалере ворует шишки.
— Ты изменил меня, — говорю я.
— Ты сам себя изменил, — отвечает она. — Я только дала тебе повод.
Сад больше не похож на дикие джунгли, которые душили засохшие деревья. Это был долгий путь — от колючих зарослей, где я впервые поймал Полину, когда она пыталась сбежать, до аккуратных шпалер, которые я построил своими руками. Мы делали это вместе. Я копал, она сажала. Я натягивал проволоку, она подвязывала стебли. Я ругался, когда корни оказывались слишком глубоко, она смеялась и говорила, что я нетерпеливый, как молодой побег.
Теперь здесь ровные ряды деревянных опор, между которыми натянута проволока. Хмель вьется по ним, как по нотам, — стройно, дисциплинированно, без той дикой агрессии, которая когда-то царапала кожу Полины. Я сам построил эти шпалеры. В прошлом году, когда понял, что Полина не уйдет, что сад не будет местом ее плена, а станет местом ее силы. Я вбивал столбы в землю, натягивал проволоку, обрезал старые, больные стебли. Полина стояла рядом, держала корзину с шишками и смеялась.
— Ты похож на садовника, — сказала она.
— А я и есть садовник, — ответил я. — Только мой сад особенный.
— Хмельной, — кивнула она.
— Наш, — поправил я.
Я помню тот день — первый, когда мы работали в саду вместе. Вера еще не родилась, Полина была на четвертом месяце, живот уже округлился, но она не жаловалась на усталость. Она копала ямки под столбы, я таскал бревна и бетонировал опоры. Палыч приезжал, смотрел на нас, качал головой.
— Илья, ты сумасшедший, — сказал он. — У тебя есть люди. Они сделают все за день.
— Не суйся, — ответил я. — Это мой сад.
— И ее, — добавила Полина.
— И ее, — согласился я.
Палыч уехал, оставив нас наедине с хмелем. Мы работали до темноты — я вбивал последние столбы, она подвязывала стебли, которые уже тянулись к солнцу. Потом сидели на крыльце, пили хмельной чай, смотрели на звезды.
— Ты счастлив? — спросила она.
— Да, — ответил я. — Впервые в жизни.
— Я тоже, — сказала она.
Теперь я перевязываю стебли каждую весну. Молодые побеги тянутся к солнцу, обвивают проволоку, цепляются за опоры. Им нужна помощь — дикий хмель выживает без ухода, но домашний требует заботы. Как и я. Как и она. Как и наша дочь, которая уже не спит в корзине на веранде, а бегает по саду, собирает упавшие шишки и приносит их мне в горсти.
— Папа, смотри! — кричит Вера, протягивая мне полные ладони.
— Молодец, — говорю я. — Теперь отнеси маме.
Она бежит к Полине, которая сидит на веранде с чашкой хмельного чая, читает книгу — на этот раз не про хмель, а про любовь. Полина говорит, что теперь она может читать про любовь, потому что начиталась про хмель на всю жизнь.
— Мама, я собрала шишки! — Вера забирается к ней на колени.
— Умница, — Полина целует ее в лоб. — Пойдем, заварим чай?
— Я хочу горький, как папа!
— Ты еще маленькая, — смеется Полина. — Тебе сладкий.
— А когда вырасту, буду пить горький!
Я смотрю на них и не верю своим глазам. Два года назад я был монстром, который держал в страхе полгорода. Теперь я садовник, отец, муж. У меня есть дочь, которая зовет меня папой. У меня есть жена, которая смотрит на меня без страха. У меня есть сад, который я создал своими руками.