Успокоительный сбор. Хмель для лютого

— Нет, Полина. — Он убрал руку с моего подбородка, но не отпустил плечи. — Ты теперь моя. Ты поняла это, когда я впервые тебя увидел. И когда ты смотрела на меня через лестницу. И когда зашла с чаем. И когда собрала рюкзак. Ты знала, что я тебя найду. Знала.

— Я ничего не знала, — сказала я, и голос мой сорвался. — Я не хочу быть твоей. Я не хочу этого. Отпусти меня, Илья. Пожалуйста, умоляю.

Он молчал. Смотрел на меня. Я видела, как его глаза скользят по моему лицу — по царапинам, по крови, по слезам. Как они задерживаются на каждой ссадине. Как темнеют.

— Ты поранилась, — сказал он. Не вопрос. — Хмель. Царапает больно. Я знаю.

— Отпусти, — повторила я.

— Нет. — Он шагнул ближе. Теперь между нами не было расстояния — я чувствовала его дыхание на своей щеке, запах дыма, одеколона и того же хмеля, который преследовал меня всю ночь. — Ты бежала. И я поймал тебя. Это игра, Полина. И я выигрываю.

— Это не игра, — прошептала я. — Это моя жизнь.

— А для меня игра, — ответил он. — И мне нравится, как ты в нее играешь.

Он обвел взглядом мои руки — исцарапанные, в крови, с порезанной ладонью, которую я все еще сжимала в кулак. Потом поднял глаза на мое лицо — следы от хмеля на щеке, на лбу, на подбородке.

— Беги еще, — сказал он. Голос стал ниже, почти шепотом. — Мне нравится, как ты оставляешь себя на моей территории.

Эти слова ударили меня под дых. Я почувствовала, как все внутри обрывается. Как последняя надежда — маленький огонек в груди — гаснет.

— Что ты со мной сделаешь? — спросила я.

— Отвезу домой. Обработаю раны. Накормлю. Уложу спать. А завтра мы продолжим разговор.

— И ты думаешь, я соглашусь?

— Ты уже согласилась, Полина. — Он коснулся пальцами моей щеки, провел по царапине. Больно, но я не дернулась. — Если бы ты не хотела быть моей, ты бы не бежала так отчаянно. Ты бы сдалась сразу. Но ты боролась. Ты царапалась, как дикая кошка. Ты оставила кровь на заборе, на трассе, на земле. Ты оставила себя на моей территории. И теперь я имею право забрать тебя.

— Это бред, — сказала я. — Ты сумасшедший.

— Возможно. — Он улыбнулся. Кривая улыбка, которая сделала его лицо еще более страшным. — Но сумасшедший, который будет о тебе заботиться.

Он обнял меня.

Я не ожидала. Думала, он ударит, свяжет, затащит в машину. Но он просто обнял — крепко, сильно, так, что мои руки оказались прижатыми к телу, а лицо — уткнувшимся ему в грудь. Я слышала, как бьется его сердце — ровно, спокойно. И как бьется мое — бешено, как у загнанного зверька.

— Не бойся, — сказал он мне в макушку. — Я не сделаю тебе больно. Никогда. Только если ты сама об этом попросишь.

— Я не попрошу, — прошептала я в его куртку.

— Посмотрим.

Он поднял меня на руки — легко, как пушинку. Я даже не пикнула. У меня не было сил сопротивляться. И может быть, желания тоже не было.

От него пахло хмелем. Горелым, терпким, как тот чай, который я разлила сегодня на ковер. Я закрыла глаза и провалилась в темноту.

Я очнулась в машине.

«Мерседес» — черный, кожаный, пахнущий дорогим освежителем и мужским потом. Я лежала на заднем сиденье, голова у меня была на чьих-то коленях. Чьих-то теплых, твердых.

Ильи.

Он сидел рядом, одной рукой держал меня за плечи, чтобы я не скатилась на пол. Другой — что-то делал с моей ладонью. Я приоткрыла глаза — он обрабатывал порез. Ваткой, смоченной в чем-то пахучем.

— Не дергайся, — сказал он, не глядя на меня. — Йод. Будет щипать.

— Убери руки, — прошептала я.

— Не уберу.

Он продолжил обрабатывать порез. Аккуратно, почти нежно. Не так, как я ожидала от человека, который только что поймал меня при попытке побега.

— Ты бы не убежала, — сказал он. — Даже если бы не было глушилки. Даже если бы ты добежала до такси. Ты бы не уехала из Москвы.

— Почему ты так уверен?

— Потому что твой отец остался бы здесь. И рано или поздно ты вернулась бы. Ты не хочешь быть дочерью, которая бросила отца в беде.

— Он бросил меня первым, — сказала я. — Он ушел от нас. Не звонил. Не писал. Пять лет.

— И ты все равно его не бросишь, — возразил Илья. — Потому что ты не такая. Ты — как хмель. Цепляешься за то, что считаешь своим. Даже если это тебя душит.

Я промолчала. Потому что он был прав.

— Зачем я тебе? — спросила я после долгой паузы. — Зачем тебе именно я? Девушка, которая не хочет быть с тобой. Которая боится тебя. Которая ненавидит тебя. Зачем?

Он помолчал. Я чувствовала, как его пальцы замерли на моей руке.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Не знаю, Полина. Я задаю себе этот вопрос с той секунды, как увидел твое фото на телефоне Палыча. И до сих пор не нашел ответа. Знаю только, что когда я смотрю на тебя, внутри меня что-то меняется. Что-то ломается. Что-то, что я считал железным.

— Это не любовь, — сказала я. — Это одержимость. Это желание владеть.

— Возможно. — Он отпустил мою руку, убрал ватку в аптечку. — Но я никогда не любил. Не умею. Может, это и есть моя версия любви — хотеть обладать до безумия.

— Это страшно.

— Я знаю.

Он посмотрел на меня. Я лежала на его коленях, моя голова касалась его бедер, и если бы я повернулась, то увидела бы его лицо в нескольких сантиметрах. Но я не поворачивалась. Смотрела в потолок машины и чувствовала, как слезы снова текут по щекам.

— Я не хочу быть твоей версией любви, — сказала я. — Хочу быть обычной. Хочу, чтобы меня любили, а не держали силой.

— Сила кончится, — сказал он. — Останется только ты и я. И, может быть, тогда ты поймешь, что я не так страшен, как кажусь.

— Ты страшнее, чем кажешься.

— Спасибо, — усмехнулся он. — Это лучший комплимент, который я слышал за долгое время.

Я закрыла глаза.

Машина ехала. Я не знала, куда — обратно в дом отца, или в другое место. Я не спрашивала. Мне было все равно.

Хмель царапал меня, хмель душил меня, хмель был везде.

И я начинала понимать, что от хмеля не убежать.

Мы приехали в дом отца.

Илья вышел первым, открыл мою дверь. Протянул руку. Я не взяла — вылезла сама, пошатываясь. Ноги болели, руки болели, лицо болело. Каждая царапина горела огнем.

— Зайди, — сказал он. — Ложись спать. Завтра утром я приеду.

— Ты не ночуешь здесь? — спросила я, и сразу поняла, как глупо это прозвучало. Как будто я хотела, чтобы он остался.

— Хочешь, чтобы остался? — спросил он.

— Нет.

— Жаль. — Он усмехнулся. — Я бы остался. Посидел бы с тобой. Заварил бы чай.

— Я не хочу твой чай.

— Заваришь сама. — Он кивнул на дверь. — Иди. Спи. Завтра будет новый день.

— И что в нем изменится?