Страница 60 из 162
Похороны
11. Ли Минь Зыонг и ее четыре дочери
Ли Минь Зыонг предвидела скорую смерть.
Даже так: она видела все. Тысячу прошлых жизней и еще тысячу тех, что ждут ее в новых перерождениях. В последние мгновения на земле Ли Зыонг поднесла руку к шее, где семьдесят лет носила своего нефритового Будду. Почувствовав прохладу камня, она вспомнила день, когда мать отдала ей эту подвеску, и поняла: время пришло.
Мать лежала на подстилке, укутанная в одеяла, несмотря на то, что на улице царило настоящее пекло. Молодая Ли ухаживала за ней, прикладывала ко лбу тряпочку, смоченную холодной водой, делала все, чтобы ей не стало хуже. Ли храбрилась, зная, что мать умирает, и никак не могла подобрать правильные слова утешения, потому что они не общались несколько месяцев.
Когда Ли отклонила предложение руки и сердца от жениха, которого нашла ей мать, в их отношениях появилась первая трещинка. Протирая шею матери, Ли случайно задела нефритового Будду и вздрогнула — ледяной. Она всегда относилась к маминому кулону настороженно, потому что он был необычный; ни у кого из женщин в их деревне она такого не видела. Камень насыщенного пурпурного оттенка, переходящего в темно-зеленый. Обычно бывает наоборот.
Ли отжала лишнюю воду и осторожно приложила тряпочку к груди матери, стараясь не задеть кулон. Ей не хватало сил посмотреть в глаза под нависшими веками. Она не хотела отпускать мать, каких бы гадостей они ни наговорили друг другу за последние месяцы.
— Это кулон твоей прапрапрабабки, Оань Зыонг, — нарушив тишину, прохрипела мать.
— Из-за которой нашу семью прокляли? — спросила Ли. — Почему ты носишь проклятый кулон? Мало нам горя родиться женщинами в этой семье.
Их взгляды встретились. Мать пристально глядела на Ли, но не так, как раньше; будто впервые видела дочь такой, как есть. До сих пор они смотрели друг на друга угрюмо и с разочарованием.
Мать не ответила. Она попыталась сесть, в легких захрипело даже от такого простого движения. Ли упрашивала ее полежать, но она все-таки села. Потом сняла кулон и вложила его в ладонь дочери. Мать тяжело дышала — у них оставалось совсем мало времени.
— Я разочаровала тебя,
ме
? — тихо спросила Ли, не зная, что делать с кулоном. Он так и лежал у нее на ладони и ждал, пока она примет его и он перейдет в новую жизнь, к новому поколению.
Веки матери задрожали, как пламя на ветру. Она боролась с собой, чтобы задержаться еще немного. Она сомкнула пальцы дочери вокруг кулона и, не отнимая руки, ответила:
— Нет, Ли, это я тебя разочаровала. Нужно было делать для тебя больше, а не винить за то, что не в твоей власти. Однажды у тебя появятся дети, и ты поймешь, что значит жертвовать. Я знаю, ты будешь лучшей матерью, чем я.
Ли забыла, что было потом. Она помнила только ветер, который обдувал ее опухшее лицо, когда она плакала рядом с безжизненным телом матери. Та ушла душным летним вечером; ветер редко забредал на самый юг Вьетнама: обычно он уставал где-то на полпути. Но в тот вечер он проделал утомительный путь, сражаясь с влажностью, ради Ли. Он пришел, чтобы высушить ее слезы.
Война между севером и югом только началась, ходили слухи о возможном вмешательстве США, отец пропал. Она не знала, на чьей он стороне и жив ли вообще, потому что не могла вспомнить, кто коммунисты — южане или северяне, и кто из двух противников прав, а кто нет. Она знала одно: империализм — это плохо, но разве не против него сражались обе стороны? Теперь-то уже какая разница? Она только что осиротела. Выбирать сторону ей не придется, потому что ей не за кого сражаться.
Она оплакивала мать возле дельты Меконга. Ветви деревьев не шевелились, когда она проходила мимо, но ее новый друг, ласковый ветерок, кажется, ходил за ней по пятам, окутывал ее коконом, помогал успокоиться. Она вспомнила, как мать давала ей перец чили — погрызть в самые жаркие дни, и он остужал ее изнутри. Она надела кулон и почувствовала другую прохладу — холодный камень на горячей коже.
Кулон ее больше не пугал, пусть он и был необычного цвета. Солнце скользнуло за горизонт, исчезая в ночи; Ли чувствовала, как кулон привыкает к ней, как ему становится хорошо на шее у новой хозяйки.
Вечером после похорон матери Ли схватилась за кулон и поняла, чего боится больше всего. Не наступившего одиночества и не того, что придется самой зарабатывать на жизнь. Даже не войны. Больше всего она боится, что мать ошиблась на ее счет. Разве можно подготовиться к жертвам, которых потребует материнство?
За всю свою жизнь она так и не нашла ответа на этот вопрос и только в шаге от смерти все поняла. Ли Минь Зыонг тоже ходила к ясновидящей — к старухе-вьетнамке, некогда знаменитой в храмах Хойана, — и та предрекла, что в этом году Ли Минь Зыонг уже не сможет как следует переваривать пищу. Она понемногу откажется от еды, и вскоре ее тело совсем ослабеет. Через сорок девять дней ее дух вознесется, и в следующем воплощении она опять станет матерью, а значит, ее ждут те же самые тяготы.
Когда Ли Зыонг услышала предсказание, она испытала глубокое удовлетворение, потому что только такой судьбы и желала для себя. Если в другой жизни ей не быть матерью, то такая жизнь ей не нужна. Ее мать оказалась права — Ли стала лучшей матерью своим детям. Материнская жертва мучительна, но Ли все равно была готова отдавать свою жизнь снова и снова, потому что оно того стоило.
Ли Зыонг умерла в одиночестве в больнице соседнего города Фаунтин-Вэлли.
В той же больнице родились шесть ее внучек. В отличие от их рождения, ее смерть прошла незамеченной, только кардиомонитор пищал в палате. Дочерей рядом с ней не оказалось, а Бао ушел домой, чтобы немного поспать. Она не хотела дольше ждать и не собиралась никого задерживать. Ее путь завершился. Ли знала: идеальной матерью она не была, но старалась как могла. Она готова отпустить все, за что так долго держалась.
Перед тем как покинуть этот мир, Ли Зыонг забрала с собой последнее воспоминание о том, как ее старшая дочь Ким появилась на пороге старого синего домишки в Санта-Ане, таща за собой два чемодана и держа за руки двух маленьких девочек. Ким воскресла из мертвых. До того как дочери разругались, поглощенные злобой и враждой, в их семье ненадолго воцарился мир, всем было любопытно, что ждет их дальше. Момент был радостный, как будто отныне несколько проклятых настрадавшихся женщин наконец заживут счастливо.