Страница 53 из 59
— Документы на дом, — сказал он. — Я оформляю его на тебя.
— Зачем? — я не поняла.
— Чтобы ты была спокойна. Если со мной что-то случится — тебя не выгонят.
— Влад, прекрати, — сказала я. — У тебя паранойя.
— Может быть, — согласился он. — Но я предпочитаю перестраховаться.
Я села к нему на колени, обняла за шею.
— Ты лучший, — сказала я.
— Я знаю, — усмехнулся он.
— Скромность — не твоя черта.
— Скромность — черта неудачников, — ответил он. — А я не неудачник.
Я засмеялась, поцеловала его в щёку. Он прижал меня к себе, и мы сидели так долго, глядя на снег за окном.
Через несколько дней у меня был первый экзамен в консерватории. Я волновалась так, что у меня дрожали руки, когда я садилась за рояль в маленьком классе перед строгой комиссией.
— Играйте, — сказала профессор с пучком.
Я сыграла — прелюдию Шопена, ту самую, которую играла в кафе на набережной. Сыграла чисто, точно, с душой. Когда закончила, в комнате повисла тишина.
— Хорошо, — сказала профессор. — Приходите через неделю. Следующая программа — Бах, инвенция до мажор.
Я вышла на ватных ногах. Влад ждал в машине, как всегда.
— Сдала? — спросил он.
— Сдала, — ответила я. — Вроде.
— Я не сомневался.
— Ты никогда не сомневаешься, — сказала я. — Это утомляет.
— А ты никогда не успокаиваешься, — ответил он. — Это вдохновляет.
Мы поехали домой. По дороге я смотрела на город, который стал моим, и думала о том, как быстро всё изменилось. Всего два месяца назад я была официанткой, которая ненавидела свою работу и боялась будущего. А теперь — студентка консерватории, хозяйка дома, женщина, которую любит опасный, холодный, страшный мужчина.
И я любила его в ответ.
Однажды вечером, когда мы сидели у камина, Влад сказал:
— Алиса, я хочу тебя кое о чём попросить.
— О чём? — спросила я.
— Сыграй для меня. Не Шопена. Что-нибудь другое.
— Что ты хочешь услышать?
— Джаз, — сказал он. — Или блюз. Что-то, что играют в барах, где пахнет табаком и виски.
Я удивилась — он никогда не говорил о музыке так. Я села за рояль, зажгла свечу, поставив её на крышку, и сыграла блюз — импровизацию на тему, которую слышала где-то давно. Пальцы сами нашли нужные ноты — грустные, тягучие, как дым.
Влад слушал, закрыв глаза. Когда я закончила, он сказал:
— Теперь я знаю, что такое рай.
— Рай — это блюз? — усмехнулась я.
— Рай — это ты, играющая для меня, — ответил он.
Я покраснела — до сих пор могла краснеть от его комплиментов, даже после всего, что между нами было.
— Ты говоришь красиво, когда захочешь, — сказала я.
— Я говорю правду, — ответил он. — Это не всегда красиво.
— А сейчас — красиво.
— Сейчас — да, — согласился он.
Под конец ноября я получила письмо от мамы. Она писала редко — мы созванивались раз в неделю, но мама не умела выражать чувства в разговоре, ей легче было писать. Она спрашивала, где я живу, чем занимаюсь, не нуждаюсь ли в деньгах. Я отвечала уклончиво — знала, что Влад для неё будет шоком. Богатый, опасный, на двенадцать лет старше. Не её идеал зятя.
Но я была счастлива. И это, наверное, было главным.
Декабрь наступил неожиданно — с морозами, снегопадами и предновогодней суетой. Марина украсила дом гирляндами и ёлкой — огромной, пушистой, пахнущей хвоей. Я помогала ей развешивать игрушки и думала о том, как встречала Новый год раньше — с мамой, перед телевизором, с оливье и мандаринами. А теперь — здесь, в этом доме, с этим мужчиной.
— Влад, — спросила я за ужином. — Мы будем отмечать Новый год?
— Конечно, — ответил он. — Ты хочешь?
— Хочу. Никогда не отмечала по-настоящему.
— Тогда устроим праздник, — сказал он. — Пригласим Марину, Глеба, может быть, кого-то из твоих друзей.
— У меня нет друзей, — сказала я. — Была Ленка, но мы поссорились, когда я уволилась из кафе. Она сказала, что я «зазвездилась».
— Дура, — сказал Влад. — Не заслуживает твоей дружбы.
— Может быть, — согласилась я. — Но скучно одной.
— Со мной скучно? — притворно обиделся он.
— С тобой не скучно, — улыбнулась я. — С тобой страшно, весело, опасно и интересно. Всё, кроме скучно.
Он рассмеялся.
— Это комплимент?
— Да, — ответила я. — Самый искренний.
Новый год мы встречали втроём — я, Влад и Марина (Глеб уехал к семье в другой город). Стол ломился от еды, ёлка сверкала, за окном падал снег. Я надела платье, которое Влад подарил мне на день рождения — моё день рождение было в декабре, и он устроил сюрприз: вертолёт, полёт над городом, ужин в ресторане на крыше. Я не могла поверить, что это происходит со мной.
— С новым годом, Мелиса, — сказал он, поднимая бокал.
— С новым годом, лис хитрый, — ответила я.
Мы поцеловались, и я почувствовала, что начинается новая жизнь — ещё более удивительная, чем та, что была до этого.
Январь принёс новые заботы — сессия в консерватории, зачёты, экзамены. Влад поддерживал меня, не мешал заниматься, иногда приносил чай и тихо ставил на стол, чтобы не отвлекать. Я играла по шесть часов в день, доводя технику до совершенства.
— Ты фанатичка, — сказал он однажды, глядя, как я в сотый раз повторяю один и тот же пассаж.
— Я перфекционистка, — ответила я.
— Это одно и то же.
— Нет. Фанатик не видит границ, перфекционист их знает и стремится к ним.
— Ты умная, — усмехнулся он.
— А ты повторяешься.
Сессию я сдала на «отлично». Профессор с пучком — её звали Инна Владимировна — сказала:
— У вас прогресс. Если так пойдёт дальше, сниму испытательный срок.
Я вышла из консерватории счастливая, как никогда.
Влад ждал в машине — стоял у открытой двери «Майбаха», в длинном пальто, с чашкой кофе в руках.
— Ну? — спросил он.
— Отлично, — ответила я. — Профессор сказала, что снимет испытательный срок.
— Я знал.
— Опять ты за своё.
Он обнял меня, прижал к себе, и я уткнулась носом в его пальто. Пахло дымом, кожей, морозом — его запахом, ставшим для меня домом.
— Влад, — сказала я.
— М?
— Спасибо, что не отпустил меня тогда.
— Я не отпускал, — напомнил он. — Ты сама уходила.
— А ты меня ждал.
— Всегда буду ждать, — сказал он. — Даже если уйдёшь.
— Не уйду, — пообещала я.
Февраль выдался холодным, снежным. Мы редко выходили из дома — только в консерваторию и по делам. Влад был занят легализацией бизнеса, подписывал документы, встречался с партнёрами. Иногда я сидела в его кабинете, читала книги, пока он работал, и это было так естественно, будто мы всегда жили так.