Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса

Глава 15

Ровно через месяц после того, как я сказала Владу «остаюсь», я сидела в приёмной ректора консерватории и ждала решения, которое должно было изменить мою жизнь.

Приёмная была старой — с высокими потолками, лепниной, портретами композиторов на стенах. Пахло пылью, старой бумагой и — почему-то — яблоками, как в кабинете директора школы, куда меня вызывали в детстве за плохое поведение. Но сейчас я была не провинившейся школьницей. Я была взрослой женщиной, которая шла к своей мечте.

Влад ждал в машине. Он предлагал подняться со мной, но я отказалась — хотела сделать это сама. Он не спорил, только поцеловал в висок и сказал: «Удачи, моя Мелиса». Я не стала возражать против прозвища. За месяц я привыкла, что для него я — Мелиса, и это было не оскорблением, а лаской.

Сердце колотилось где-то в горле. Мои пальцы, лежащие на сумочке, дрожали. Я перебирала в голове экзаменационные дни — прослушивание, теорию, сольфеджио. Всё позади. Теперь только решение комиссии.

— Алиса Сергеевна? — в дверях показалась секретарша, женщина лет пятидесяти в строгом костюме. — Вас приглашают.

Я встала, поправила платье — простое, чёрное, которое выбрал для меня Влад («оно подчёркивает твои глаза»), и вошла в кабинет.

Ректор — пожилой мужчина с седой бородой и умными, добрыми глазами — сидел за массивным столом. Вокруг него — члены комиссии, те самые, которые слушали меня на экзамене. Я узнала их: строгая женщина-профессор с пучком на голове, молодой пианист с длинными волосами, ещё один мужчина, похожий на дирижёра.

— Садитесь, — сказал ректор, указывая на стул.

Я села. Ладони вспотели.

— Алиса, — начал он, и я замерла. — Ваше исполнение Шопена было.. неожиданным. Вы давно не занимались профессионально, это слышно — не хватает техники, беглости. Но у вас есть то, что не купишь за деньги и не натренируешь годами. У вас есть душа. Вы играете сердцем.

Он замолчал, и я услышала, как стучит моя кровь в висках.

— Комиссия решила принять вас на первый курс, — сказал ректор. — С испытательным сроком на первое полугодие. Если вы наверстаете технику — останетесь. Если нет — увы. Но мы верим в вас.

Я не дышала. Потом выдохнула — так, что воздух со свистом вышел из лёгких.

— Спасибо, — прошептала я. — Спасибо большое.

— Не благодарите, — строгая женщина-профессор покачала головой. — Докажите, что мы не ошиблись.

Я вышла из кабинета на ватных ногах. Секретарша улыбнулась — кажется, она подслушивала под дверью.

— Поздравляю, — сказала она.

— Спасибо, — повторила я.

Я спустилась по лестнице — медленно, держась за перила, потому что ноги не слушались. На улице светило солнце — октябрь выдался тёплым, почти летним. У входа стоял чёрный «Майбах» — новый, блестящий, без единой царапины. Влад купил его неделю назад, после того как старый отремонтировали и продали. «Не хочу напоминаний об аварии», — сказал он.

Я подошла к машине. Окно опустилось, и я увидела его лицо — спокойное, но в глазах читалось нетерпение.

— Ну? — спросил он.

Я приоткрыла дверь и села на пассажирское сиденье. Посмотрела на него — в его серые глаза, которые больше не казались холодными.

— Я поступила, — сказала я. — С испытательным сроком.

Он не улыбнулся — он рассмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову.

— Я знал, — сказал он. — Я в тебя верил.

— Ты верил больше, чем я сама.

— Это моя работа — верить за нас обоих.

Он завёл мотор, и мы поехали домой. По дороге я смотрела в окно на город, который стал для меня новым — не тем, где я была официанткой и жила от зарплаты до зарплаты. А городом, где я была нужна, где у меня была цель, где меня ждали.

Вечером мы ужинали в особняке. Марина накрыла стол — парадный сервиз (тот самый, который я чистила в первый день), зажжённые свечи, хрусталь. Влад достал из погреба бутылку шампанского — дорогого, французского, с золотой этикеткой.

— За тебя, — сказал он, поднимая бокал. — За твоё поступление. За будущую пианистку.

— Я ещё не пианистка, — возразила я. — Я студентка с испытательным сроком.

— Ты — пианистка, — твёрдо сказал он. — Играть сердцем — это не учат в консерваториях. Это дар. А технику наверстаешь.

Мы чокнулись. Шампанское было сладким, с пузырьками, щекочущими нос.

— Влад, — сказала я, поставив бокал.

— М?

— Спасибо, что оплатил обучение.

— Не за что, — ответил он. — Это инвестиция в будущее.

— Инвестиция?

— Да. В будущее, где у меня будет своя пианистка.

Он сказал это так просто, как будто речь шла о покупке новой машины или дома. Но я знала, что за этими словами стояло. Он инвестировал в меня. В мою мечту. В то, что я смогу стоять на сцене, играть Шопена, а он будет сидеть в зале и слушать.

— А если я провалю экзамены в конце года? — спросила я.

— Не провалишь, — ответил он. — А если провалишь — поступишь снова. У нас впереди много времени.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я не отпущу тебя, — сказал он. — Никогда.

После ужина мы поднялись в мансарду. Я села за рояль — тот самый «Steinway», который теперь стоял у окна, и сыграла что-то лёгкое, моцартовское. Пальцы бежали по клавишам, и я чувствовала, как техника понемногу возвращается — не та, прежняя, сырая, а новая, которую я нарабатывала за месяц ежедневных упражнений.

Влад сидел в кресле, курил (редко, только когда нервничал — сейчас он был спокоен), и слушал. Когда я закончила, он сказал:

— Ты гений.

— Я трудоголик, — поправила я.

— Это одно и то же, — усмехнулся он.

Я встала, подошла к нему, села на подлокотник.

— Влад, — сказала я.

— М?

— Помнишь, ты спрашивал, вернусь ли я в свою старую жизнь?

— Помню.

— Я не вернулась. Я здесь. И я хочу остаться.

— Ты уже осталась, — напомнил он.

— Я хочу остаться навсегда, — сказала я. — Не как горничная, не как должница. А как..

— Кто? — спросил он, и в его глазах загорелся огонь.

— Как твоя семья, — сказала я. — Если ты, конечно, не против.

Он отложил сигарету, взял моё лицо в ладони.

— Алиса, — сказал он. — Я думал, ты никогда не спросишь.

Он поцеловал меня — долго, глубоко, как тогда, у камина. И в этом поцелуе было всё — обещание, благодарность, надежда.

Мы легли спать далеко за полночь. Я лежала в его объятиях, слушала, как бьётся его сердце, и думала о том, как странно складывается жизнь. Месяц назад я была его горничной, которую он называл сорняком. А теперь я была его семьёй.

— Спокойной ночи, Мелиса, — сказал он сонным голосом.

— Спокойной ночи, лис хитрый, — ответила я.