Страница 5 из 61
Глава 1
Через три дня после той ночи я всё ещё чувствовала запах крови.
Он въелся в пальцы, в волосы, в швы моей куртки, которую я так и не отстирала. Я застирывала её дважды, замачивала в уксусе, проветривала на балконе — нет. Каждый раз, когда я надевала её, мне казалось, что воздух вокруг пахнет железом и сырым подвалом. Даже уксус не взял этот запах — он смешивался с ним, превращаясь в нечто кисло-сладкое, от чего тошнило.
Но я продолжала её носить. Потому что другая была дырявая, а денег на новую — нет. Стипендия — копейки, зарплата в аптеке — чуть больше, но мамины анализы и лекарства съедали всё до последней копейки. Я уже три месяца не покупала себе ничего, кроме еды. И то — гречку, макароны, иногда курицу, если была скидка.
Мама не знала. Маме нельзя было знать.
Утро среды началось с маминого звонка.
Я сидела на краю кровати, в одной футболке, с мокрыми после душа волосами, и смотрела на телефон, который дребезжал на тумбочке. Мама. Всегда мама. В семь утра. Она не знала, что я сплю по четыре часа, она думала, что я ложусь в одиннадцать, как послушная девочка. Я не поправляла её. Пусть думает.
— Привет, мам.
— Юля, ты какая-то сонная. Опять засиживаешься за учебой?
— Ага, — соврала я. — Курсач. — Я зевнула и прикрыла рот ладонью, хотя мама не могла меня видеть. Привычка.
— Ты ешь нормально? Я волнуюсь. Ты в последнее время худая очень. Посмотри на себя в зеркало — кожа да кости.
— Ем, мам. — Я посмотрела в зеркало на тумбочке. Там действительно была худое лицо, синяки под глазами, тусклые волосы. Но маме я сказала бы что угодно, лишь бы она не волновалась. — Всё хорошо.
— Анализы я сдала, завтра результаты. Ты не переживай, всё будет хорошо. — Её голос дрогнул. Она сама не верила в «хорошо». После прошлого года, когда ей поставили онкологию, слово «хорошо» потеряло для нас обеих смысл.
— Конечно, мам. Всё будет отлично.
— Ты в аптеку сегодня?
— В ночную. Смену поменяли.
— Ох, Юля, эти ночные смены тебя убьют. Ты же девочка, тебе спать надо, а не..
— Мам, мне нужны деньги. — Я сказала это жёстче, чем хотела. И сразу смягчилась: — Всё хорошо. Я высыпаюсь. Обещаю. И вообще, ночью спокойно, никто не ходит. Можно учиться.
— Ну смотри. Я тебя люблю.
— И я тебя. Позвоню вечером.
— Позвони обязательно. А то я волнуюсь.
Я сбросила звонок и уставилась в потолок. В комнате было холодно — батареи грели через раз, а окна выходили на север. Серая панелька, серая жизнь. Я смотрела на трещину на потолке, которая тянулась от люстры к углу, и думала о нём. О мужчине из подвала.
Я не пошла к нему в тот вечер. Не смогла. Я пришла с пар, упала на кровать и проспала четырнадцать часов. А когда проснулась — побоялась. Трусиха. Я убеждала себя, что он уже ушёл, что он не дурак, что он не будет ждать какую-то студентку с валерианкой. Наверное, он пришёл в себя, вызвал своих дружков, и они его забрали. Или сам уполз. Такие, как он, выживают в любых условиях — как тараканы.
Но на следующий день я всё же спустилась в подвал.
Пусто.
Только тёмное пятно на бетоне, где он лежал, и моя разорванная футболка, пропитанная засохшей кровью. Ни записки. Ни «спасибо». Ничего. Даже пузырька валерианки не было — я забрала его с собой, сама не знаю зачем. Суеверие какое-то.
Я стояла посреди подвала, сжимая пустой пузырёк в кармане, и чувствовала странную пустоту. Не облегчение. Не радость. Пустоту. Как будто из моей жизни вынули что-то важное, даже не сказав, что это было.
Он исчез. И, наверное, это было к лучшему.
Тогда почему я не могла выкинуть из головы его серые глаза?
* * *
Университет встретил меня запахом хлорки и старых книг.
Главный корпус — типичная советская постройка: высокие потолки, скрипучий линолеум, вечно мигающие лампы дневного света. На третьем этаже — наша кафедра биохимии. Святая святых. Здесь пахло реактивами, спиртом и молодостью, которая пытается казаться серьёзной. На стенах — портреты учёных с усами и бородами, под ними — цитаты на латыни, которых никто не понимает.
Я пришла за двадцать минут до первой пары, чтобы перекинуться парой слов с Зинаидой Петровной — нашей лаборанткой, женщиной лет шестидесяти с кислотным перманентом и привычкой говорить «ох, батюшки». Она сидела в своей каморке, перебирала пробирки, и, как всегда, заметила меня раньше, чем я открыла дверь.
— Юленька, ты бледная, — сказала она, даже не поднимая головы от журналов. — Опять не ела?
— Ела, Зинаида Петровна.
— Врёшь. Держи. — Она сунула мне в руку шоколадный батончик. — Не спорь. Съешь на перемене. А то свалишься мне посреди лаборатории — что я с тобой делать буду?
Я взяла. Спорить с ней бесполезно. Она единственная на кафедре, кто помнит, как я плакала на первом курсе, когда не сдала органическую химию. С тех пор она считает меня своим проектом. Подкармливает, даёт списывать тесты, иногда даже подкидывает деньги «на проезд», хотя я просила не надо.
— Спасибо.
— Иди, иди. Твой научник уже пришёл, будет сегодня вас, голубков, мучить. — Она махнула рукой в сторону аудитории. — И выспись наконец, Христа ради.
Я улыбнулась и пошла.
Научный руководитель — профессор Серебряков — старый перфекционист с дрожащими руками и ясным умом. Он меня любит, потому что я сдаю работы вовремя и не задаю глупых вопросов. Но сегодня я чувствовала, что его лекция пройдёт мимо меня.
Мы изучали метаболические пути. Гликолиз. Цикл Кребса. Всё это было моим миром — понятным, логичным, предсказуемым. Фермент А реагирует с субстратом Б, получается продукт В. Никаких сюрпризов. Никаких мужчин с ножевыми ранениями. Никаких серых глаз, которые смотрят на тебя из темноты.
Я пыталась слушать. Правда пыталась. Но перед глазами стояла картина: он сидит у мусорного бака, грязный, в крови, и усмехается. «Ты или святая, или самоубийца». Какая же я святая? Я — обычная девчонка, которая переводит гречку, потому что не может позволить себе нормальный ужин.
— Юлия, вы меня слышите? — голос Серебрякова вырвал меня из забытья.
— Да, профессор. Цикл трикарбоновых кислот, — ответила я на автомате. — Ацетил-КоА вступает в реакцию с оксалоацетатом, образуя цитрат. Далее изоцитрат, альфа-кетоглутарат, сукцинил-КоА, сукцинат, фумарат, малат и снова оксалоацетат. Восстановленные формы НАД и ФАД идут в дыхательную цепь.
Он прищурился, но ничего не сказал. Я была его любимицей, мне прощалось лёгкое дежурство. Но я видела, как он хмыкнул и записал что-то в свой блокнот. Наверное, пометку: «Юлия рассеянна, возможно, переутомление».