Страница 25 из 61
Я принялась за дело. Рана была грязной — видимо, он промыл её кое-как, но не очень старательно. Я обработала хлоргексидином, убрала гнойные корочки. Он шипел, но терпел. Его пальцы сжимали край дивана, на лбу выступила испарина.
— Ты мог бы умереть от заражения крови, — сказала я.
— Но не умер же.
— Потому что ты везучий идиот.
Он усмехнулся.
— Ты злая, когда работаешь.
— Я злая, когда вижу, что пациент не следит за собой. — Я наложила повязку, закрепила пластырем. — Всё. В следующий раз мой раны сразу. Понял?
— Понял.
Я убрала аптечку. Села на диван рядом с ним. Пахло от него потом, табаком и чем-то металлическим — может быть, порохом, а может, просто железом.
— Ты хотел поговорить, — сказала я. — О чём?
— О тебе. — Он повернулся ко мне. — Как мама?
— Хорошо. Я перевела ей деньги. Она купила лекарства.
— Ты сказала ей, откуда деньги?
— Сказала, что репетиторство.
— Хорошо. — Он кивнул. — Так безопаснее.
— Ты не хочешь, чтобы она знала правду?
— Я не хочу, чтобы она волновалась. И чтобы ты волновалась. — Он взял мою руку. Я не отдёрнула. — Юля, я понимаю, что это тяжело. Лечить бандита. Брать его деньги. Жить во лжи.
— Ты не бандит, — сказала я.
— Кто же я?
— Не знаю. Но не бандит.
Он сжал мою руку.
— Ты единственная, кто так говорит.
— Может, я единственная, кто видит.
Мы замолчали. Я смотрела на наши руки — его тёмную, мозолистую, с обломанными ногтями, мою бледную, с длинными пальцами, которыми я пишу формулы и считаю капли. Они лежали рядом, переплетённые.
— Правило номер один, — напомнила я.
— Помню.
Он отпустил мою руку. Но его взгляд остался.
— Ты когда-нибудь влюблялась? — спросил он.
— Ты уже спрашивал.
— Я хочу услышать подробнее.
— Зачем?
— Чтобы знать, чего не делать.
Я усмехнулась.
— В школе. Мальчик из параллельного класса. Он был красивый, наглый, все девчонки по нему сохли. А он выбрал меня. Я думала, это судьба.
— Что случилось?
— Он сказал, что я слишком скучная. Что я всё время учусь, не хожу на дискотеки, не пью, не курю. Что я как робот. — Я пожала плечами. — Может, он был прав.
— Он был идиот, — сказал Танк.
— Многие так говорят.
— Я не многие. Я тот, кто видел, как ты сунула мне в рот валерианку, когда я истекал кровью. Скучные люди так не делают.
— Это была глупость.
— Это была смелость. И доброта. И.. — Он замолчал, подбирая слово. — И чистота. Ты чистая, Юля. Как тот цветок на подоконнике. В этом городе, в этом мире — ты единственное, что не гниёт.
Я почувствовала, как краснею. Щёки горели, и я была благодарна тусклому свету единственной лампы.
— Ты говоришь слишком много комплиментов. Это опасно.
— Для кого?
— Для нас обоих.
Он усмехнулся.
— Ладно. Хватит лирики. Давай я покажу тебе, где что лежит. На случай, если меня не будет, а ты придёшь.
Он встал, прошёл в маленькую кладовку. Открыл дверь. Там стояли стеллажи с медикаментами — антибиотики, обезболивающие, шприцы, бинты, хирургические иглы, даже местный анестетик. Настоящая аптека.
— Ты подготовился, — сказала я удивлённо.
— Безопасность. Чтобы ты не таскала с собой сумку.
Я прошлась по стеллажам. Всё было разложено по категориям, с этикетками, написанными его корявым, но аккуратным почерком. Антисептики — верхняя полка. Перевязочные материалы — вторая. Антибиотики — третья, с пометками о сроках годности.
— Кто это сделал? — спросила я.
— Я. — Он стоял в дверях, скрестив руки на груди. — Я многому научился. Но твои руки — лучше любых лекарств.
— Снова комплименты.
— Это правда.
Я взяла с полки пузырёк с йодом, покрутила в руках.
— Ты доверяешь мне? — спросила я.
— Больше, чем себе.
— Тогда почему ты не рассказываешь, что происходит? Откуда раны? Кто тебя ищет?
— Правило третье, — напомнил он. — Не спрашивать.
— Я помню. Но мне нужно знать хотя бы, чем я рискую.
Он помолчал. Подошёл ближе, встал напротив. Теперь нас разделяло меньше полуметра.
— Ты рискуешь только тем, что я могу умереть. И ты останешься без денег и без.. без меня. Всё остальное — мои проблемы.
— А если тебя убьют? Что тогда?
— Тогда Сергей передаст тебе остаток суммы. Я распорядился.
У меня перехватило дыхание.
— Ты составил завещание?
— Я всегда готов к худшему.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается волна. Не страха. Не злости. Горечи. Комок подкатил к горлу.
— Не умирай, — сказала я тихо. — Пожалуйста.
Он улыбнулся. Не насмешливо, а мягко, почти грустно.
— Постараюсь.
* * *
В тот вечер мы долго сидели на кухне. Кухня была крошечной — стол на двоих, газовая плита, раковина, холодильник, который гудел как трактор. Но здесь было уютнее, чем в комнате. Я заварила чай — у него был хороший, чёрный, с бергамотом. Мы пили из простых белых кружек, ели печенье «Юбилейное». Говорили ни о чём. О книгах, о фильмах, о том, как он в детстве хотел стать лётчиком, но не прошёл медкомиссию.
— Из-за чего? — спросила я.
— Из-за сердца. — Он коснулся груди. — Шумы. Врачи сказали, что на больших высотах может прихватить.
— А сейчас?
— Сейчас шумы остались. Но я привык.
— Тебе нужно обследоваться.
— Обследуюсь, когда выйду на пенсию, — усмехнулся он.
Я не стала спорить.
Потом он спросил, не хочу ли я посмотреть что-то по телевизору. Я сказала, что не помню, когда в последний раз смотрела телевизор. Он кивнул и не включил.
Мы сидели в тишине, и это было странно — не неловко, а спокойно. Как будто мы давно знаем друг друга. Как будто нет между нами ни криминала, ни крови, ни правил.
— Ты не жалеешь? — спросил он снова. — О сделке.
— Ты уже спрашивал.
— Хочу услышать ещё раз.
Я подумала. Посмотрела на его руки — они лежали на столе, расслабленные. На левой не хватало фаланги на мизинце. Я заметила это только сейчас.
— Нет, — сказала я. — Не жалею. Мама будет жива. А ты.. ты не так страшен, как кажешься.
Он усмехнулся.
— Ты меня ещё не видела страшным.
— Не хочу видеть.
— И правильно.
Мы допили чай. Я посмотрела на часы — половина одиннадцатого. Мне пора было ехать, а ему — наверное, заниматься своими тёмными делами.
— Мне нужно идти, — сказала я.
— Провожу.
— Не надо. Я сама.
— Я обещал, что никто тебя не тронет. Я держу слово.
— Ты не можешь быть со мной 24/7.
— Могу. И буду.
— Это бред.
— Это забота. — Он встал, надел куртку. — Идём.