Страница 17 из 61
Танк. Андрей. В той же чёрной куртке, но без синяка под глазом — он почти прошёл, только желтизна осталась. Он выглядел лучше, чем вчера. Отдохнувшим. Волосы чуть влажные — попал под дождь. Но глаза всё те же — серые, цепкие, изучающие.
— Привет, — сказал он, закрывая за собой дверь.
— Привет, — ответила я. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё кипело и бурлило.
Он подошёл к прилавку, остановился в метре.
— Я слышал, ты отказалась от денег.
— Твой мальчик быстро доложил.
— Сергей — не мальчик. И он передал, что ты была.. недовольна.
— Я была в ярости, — поправила я. — И сейчас тоже.
— Вижу. — Он вздохнул, провёл рукой по лицу. — Можно мне зайти за прилавок? Поговорить спокойно.
— Нельзя.
— Юля..
— Ты слышал. Нельзя. Будешь говорить оттуда.
Он поджал губы, но спорить не стал. Оперся на прилавок, сложил руки на груди. В его позе не было угрозы — была усталость. Усталость человека, который привык, что его слушаются, но наткнулся на стену.
— Хорошо. Говори, что тебя бесит.
— Всё, — ответила я. — Твоя записка. Твои деньги. Твой посыльный. Твоё «молчи — будешь жить». Ты кто такой, чтобы указывать мне, что делать?
— Я человек, который пытается тебя защитить.
— Я не просила защищать.
— А я не спрашивал, просила или нет. — Его голос стал жёстче, в нём прорезались металлические нотки. — Ты спасла мне жизнь. Дважды. Теперь за тобой охотятся те, кто хочет меня убить. Они знают твоё лицо. Знают, где ты работаешь. Рано или поздно узнают, где ты живёшь.
— Это ты привёл их ко мне! — я повысила голос, и он эхом отразился от стен пустой аптеки. — Если бы ты не пришёл в мою аптеку, если бы не прятался у мусорных баков..
— Меня бы убили, — закончил он за меня. Спокойно, без эмоций. — Да. И тогда твоя жизнь была бы спокойной. Но я не хотел умирать. Эгоист.
Я замолчала.
Он продолжал, теперь тише:
— Я не имею права распоряжаться твоей жизнью. Ты права. Но я несу ответственность за то, что случилось. Если с тобой что-то произойдёт — это будет на моей совести. А я не хочу ещё одного трупа на совести.
— Ещё одного? — переспросила я.
Он промолчал. Но его лицо стало жёстче, и я поняла, что спросила о том, о чём не следовало. В его прошлом были люди, которых он не спас. Или которых потерял.
— Ладно, — сказала я, смягчаясь. — Я поняла. Но деньги я не возьму.
— Возьми.
— Нет.
— Юля, — он наклонился ближе, и я увидела сетку морщин вокруг глаз — ранних, не по возрасту. Вблизи он выглядел старше, чем я думала. Тридцать пять? Тридцать семь? — Твоя мама больна. Ей нужны лекарства. Тебе нужны деньги. Не будь гордой дурочкой.
— Я не гордая. Я независимая.
— Одно и то же, — усмехнулся он.
— Нет. Гордость — это когда не берёшь, потому что тебе кажется, что ты лучше других. Независимость — когда не берёшь, потому что хочешь сама себя обеспечивать.
— И чем ты себя обеспечиваешь? — он оглядел аптеку, прилавок, стеллажи с лекарствами, мою старую кружку. — Работой за копейки? Ночными сменами? Ты убиваешь себя, Юля. И маму это не спасёт.
Я почувствовала, как к горлу подступает комок. Защипало в носу. Я стиснула зубы — не плакать, не при нём.
— Не тебе судить.
— А кто будет судить? — он посмотрел мне в глаза, и в его взгляде не было осуждения — была правда. Холодная, как этот октябрьский дождь. — Ты сама себя не судишь. Ты просто терпишь. И так всю жизнь.
— А ты, значит, эксперт по жизни?
— Я эксперт по выживанию. — Он отодвинулся от прилавка. — Послушай. Я не предлагаю тебе стать моей должницей. Я предлагаю тебе деньги в обмен на твоё молчание. Это сделка. Чистая, прозрачная. Ты молчишь — ты получаешь деньги. Всё.
— А если я расскажу?
— Не расскажешь. — Он сказал это спокойно, без угрозы. Даже с лёгкой усмешкой. — Потому что ты не хочешь неприятностей. И потому что ты не хочешь, чтобы твоя мама узнала, чем ты занимаешься по ночам.
— Чем я занимаюсь? — я усмехнулась в ответ, скрещивая руки на груди. — Работаю в аптеке.
— Помогаешь бандитам, — поправил он. — Это криминал, Юля. Ты это понимаешь?
Я понимала. И от этого было ещё тошнее. Я понимала, что каждое наложенная повязка, каждый проданный без рецепта антибиотик — это нарушение. И если всплывёт — мне не поздоровится. Лишат лицензии? Исключат из универа? Посадят?
— Ты поэтому даёшь мне деньги? Чтобы купить моё молчание?
— Чтобы обезопасить тебя. — Он вздохнул, провёл рукой по коротким волосам. — Я не могу за тобой следить 24/7. У меня свои дела. Если у тебя будут деньги, ты сможешь позволить себе нормальную жизнь — перестать работать по ночам, купить маме лекарства, снять нормальную квартиру. И тогда риск, что кто-то до тебя доберётся, снизится.
— Ты так заботишься о моей безопасности? — я не скрывала сарказма.
— Да, — ответил он просто. — Потому что ты — единственный человек за последние годы, кто не хотел меня использовать. Ты просто взяла и помогла. Без причины. Без выгоды. За это я готов платить.
Я молчала. Смотрела на него и не знала, что ответить.
Он был прав. Во всём. Но это бесило ещё больше.
— Хорошо, — сказала я наконец. — Я возьму деньги. Но с условием.
— Каким?
— Ты перестанешь присылать своих людей. Если захочешь поговорить — приходи сам. И никаких записок с угрозами.
— Это было не угроза, а предупреждение.
— Разница?
— Есть. Угроза — это «если не сделаешь — будет плохо». Предупреждение — это «если сделаешь — может случиться неприятность не по моей воле». Я тебя не пугаю. Я тебя информирую.
— Звучит одинаково.
Он усмехнулся. И в этой усмешке впервые за вечер мелькнуло что-то человеческое — не холодный расчёт, а почти тепло.
— Ладно. Я понял. Приду сам. Без записок. — Он достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну, но не закурил. — Ты сегодня работаешь до утра?
— До восьми.
— Я посижу рядом. На скамейке.
— Не надо.
— Надо. — Он повернулся к выходу. — Я обещал, что ты будешь в безопасности. Я держу слово.
— Ты невыносим, — сказала я ему в спину.
Он обернулся. В дверях, с полуулыбкой на губах.
— Ты тоже, аптекарша. Ты тоже.
И вышел.
* * *
Я осталась одна. Посмотрела на конверт в кармане — пятьдесят три тысячи. Потом на три тысячи, которые всё ещё лежали под банкой.
Семьдесят три тысячи? Нет. Три + пятьдесят три = пятьдесят шесть? Я запуталась. Пересчитала. Три + пятьдесят три = пятьдесят шесть. А было пятьдесят три? Или пятьдесят?
Я достала деньги из конверта. Пересчитала ещё раз. Пятьдесят три.
Три тысячи — отдельно.
Итого пятьдесят шесть.