Страница 16 из 61
А он.. он всего лишь раненый бандит, которого я сжалилась. Которого выходила. Которому дала валерианку, бинты, пельмени. И что в ответ? «Молчи — будешь жить»? Это благодарность?
Но почему тогда я дрожу? Почему сердце колотится, как бешеное? Почему я сжимаю пальцы в кулаки, чтобы не разреветься?
Потому что страшно. Потому что он прав. Если я расскажу — меня убьют. Не он, так другие. Я влезла в чужую игру, и теперь у меня нет выхода. Только молчать. Только делать вид, что ничего не было.
Но я не хочу молчать по приказу. Я хочу молчать, потому что сама так решила. Понимаете разницу?
Я перевернулась на бок, подтянула колени к груди. Обняла себя за плечи. В комнате было холодно, батарея еле тёплая. Где-то на кухне капал кран — кап-кап-кап, как метроном.
Телефон зажужжал. СМС от неизвестного номера:
«Деньги оставь себе. Не дури. Пригодятся.»
Я смотрела на экран и кипела. Он достал мой номер. Конечно, достал — у него же есть связи. Сергей, наверное, пробил через знакомых в деканате. Или ещё проще — купил у кого-то из студентов.
Кто дал ему мой номер? Неважно. Важно, что он теперь может писать мне в любой момент. Может следить. Может контролировать.
Я написала в ответ, пальцы стучали по экрану с яростью:
«Не нужны мне твои деньги. И не командуй мной.»
Через минуту пришёл ответ. Он отвечал быстро — как будто ждал.
«Не командуют. Просят. Пожалуйста, возьми. Ради твоей мамы.»
Я замерла.
Ради мамы.
Он знал про маму. Я сама сказала тем двоим в аптеке. И он запомнил. Использует это как козырь. Знает, что мама — моё слабое место. Знает, что я готова на всё ради неё.
Подлец.
Но.. он прав. Маме нужны лекарства. Операция, хоть и отложена, всё равно может понадобиться. Анализы, консультации, реабилитация — всё это деньги. Много денег.
Я ненавидела себя за то, что колебалась. За то, что пальцы уже сами тянулись к кошельку. За то, что внутри меня боролись две Юли: одна — гордая, независимая, которая плюёт на деньги Танка; вторая — уставшая, напуганная, которая хочет только одного: чтобы мама была здорова.
«Я подумаю» — написала я и выключила телефон.
Бросила его на подушку, как будто он обжигал пальцы.
* * *
День тянулся медленно. Я не пошла на практикум — отпросилась у старосты по телефону, сказав, что плохо себя чувствую. Это было правдой. Меня трясло, голова болела, перед глазами плыли круги. Я измерила давление — 90 на 60. Гипотония. На нервной почве.
Я лежала в кровати, укрывшись старым пледом, и смотрела в потолок. Пыталась не думать, но мысли лезли сами.
О том, как он смотрел на меня в подсобке. О том, как его пальцы сжали мою руку — горячие, сухие, уверенные. О том, как он ел пельмени на скамейке под дождём, и как пар шёл от термоса, смешиваясь с его дыханием.
Он не похож на монстра. Он похож на человека, который делает плохие вещи, но не потому, что хочет, а потому, что другого выхода нет. Или я себе это внушаю? Может, я просто хочу верить в лучшее, даже в нём?
Я вспомнила его шрамы. Старые, белые полосы на боках и плечах. Сколько раз его резали? Сколько раз он был на волосок от смерти? И кто его спасал до меня? Никто? Или были другие женщины, которые тоже сунули ему в рот валерианку, а потом исчезли?
Не хочу об этом думать.
В пять часов вечера я встала, оделась и пошла в аптеку. Моя смена начиналась в восемь, но я хотела прийти пораньше — переговорить с Аллой Борисовной, может, попросить больше ночных смен.
Денег никогда не бывает много.
По пути я зашла в магазин, купила хлеба, молока, дешёвой колбасы — той, что в упаковке со скидкой, потому что срок годности заканчивался. Всё, что могла себе позволить. И валерианку — хотя пузырьков дома было три, я взяла ещё один. На всякий случай. Ритуал. Маленькая таблетка контроля в мире, который вышел из-под контроля.
В аптеку я пришла в семь. Алла Борисовна сидела за прилавком, перебирала накладные в своих вечных очках на цепочке. Увидела меня, нахмурилась.
— Ты чего рано? Смена с восьми.
— Знаю. Хотела поговорить.
— Говори.
— Можно мне добавить ещё ночных смен? В следующей неделе?
Она посмотрела на меня поверх очков. Долго, внимательно. Потом сняла их и положила на прилавок.
— Юлия, ты и так работаешь как лошадь. Отдыхать надо.
— Мне нужны деньги.
— Знаю. — Она вздохнула, и я увидела, как устало опустились её плечи. — Ладно, посмотрю график. Но не больше двух дополнительных. А то ты свалишься, и кто тогда маму лечить будет?
— Спасибо.
Я прошла в подсобку. Там всё было как вчера: стол, стулья, раковина. И деньги — три тысячи, которые он оставил, всё ещё лежали под банкой с чаем. Я взяла их, пересчитала. Три тысячи. Много для меня, мало для него.
И конверт — белый, плотный, с пятьюдесятью тысячами. Он лежал в кармане куртки. Сергей засунул его туда, когда я вырывалась. Я не заметила.
Дура.
Я достала конверт, положила на стол. Открыла. Записка: «Молчи — будешь жить. Танк». И деньги. Пятьдесят три тысячи. Он добавил ещё?
Я пересчитала. Пятьдесят три тысячи ровно.
Пятьдесят три.
Зачем? Почему не ровно пятьдесят? Может, это какая-то сумма, которая что-то для него значит? Дата? Возраст? Или просто случайность?
Я убрала деньги обратно в конверт, конверт — в карман. Не хочу их трогать. Не хочу думать о них.
Но они жгли карман, как огонь. Пятьдесят три тысячи. Это почти годовая стипендия. Это мамины лекарства на полгода. Это новый холодильник вместо того, который гудит как трактор. Это свобода от постоянного чувства «у меня нет денег».
И это — его власть надо мной. Я возьму — и буду должна. Не деньгами, а чем-то другим. Чем-то, что он назвал «ответственностью».
Я закрыла глаза, прислонилась к стене. Дыши, Юля. Дыши.
* * *
В восемь вечера Алла Борисовна ушла, оставив меня одну. Аптека погрузилась в тишину. Только холодильник гудел да за окном шуршали шины проезжающих машин. Я включила приёмник на самой маленькой громкости — играло что-то джазовое, успокаивающее.
Я сидела за прилавком, пила чай и ждала.
Чего? Не знала. Но ждала.
В десять вечера вошла женщина за сердечными каплями — пожилая, с дрожащими руками, купила корвалол. В одиннадцать — мужчина с болями в пояснице, купил мазь. В двенадцать — тишина.
В час ночи я услышала шаги.
Не тяжёлые, не осторожные — обычные. Шаги человека, который не прячется. Который идёт сюда с уверенностью, что его ждут.
Я подняла голову.
Дверь открылась. Вошёл он.