Страница 40 из 79
Глава 21 Переезд I
Утро пришло с чистым, прохладным воздухом предрассветья, который ещё висел в воздухе, и с первыми, робкими потоками тёплого света, идущими от центрального кристалла где-то за стенами трактира. Я проснулся раньше всех: голова была ясной, тело — собранным, несмотря на то, что спал я всего несколько часов, да и те были беспокойными, наполненными полудрёмой и отголосками дневных событий. Возможно, сработала выработанная за месяцы в Зорени привычка вставать чуть свет чуть заря. Возможно, просто не давали уснуть внутреннее напряжение и ожидание нового дня, полного важных дел и новых вопросов. Я прислушался: Аня на соседней койке дышала ровно и спокойно, её лицо было безмятежным в полумраке. Место у двери пустовало: Сергей либо снова ушёл, как тень, либо так и не приходил, оставшись на посту.
Я встал, стараясь не скрипеть половицами, натянул поверх лёгкой ночной рубахи зелёную холщовую рубаху, подаренную матерью (ткань грубоватая, но прочная, уже знакомая рукам и телу, пахнущая домом: сушёными травами и печным дымком), заправил её в простые, поношенные, но чистые штаны. На ноги натянул те же сапоги от зореньского Игната, аккуратно затянул кожаные шнурки. Ощутил привычный под плотной тканью рубахи холодок металлических колец своей «кольчуги» и тихо выскользнув в коридор.
Я спустился вниз, в ещё спящий, пустой зал трактира. Воздух здесь пах по-другому: не вчерашним перегаром и кислым пивом, а свежей выпечкой, дымом из только что растопленной печи и варящейся кашей. На кухне, за приоткрытой дверью, уже кипела работа: оглушительно стучали тяжёлые ножи по разделочным доскам, шипело что-то на громадной чугунной плите, пахло жареным салом и дымком. Хозяин, здоровенный мужик со шрамом через глаз, в грязном переднике, месил тесто в огромном деревянном корыте, бросая на меня тяжёлый, оценивающий взгляд, но без особого интереса: постоялец есть постоялец.
Я купил то, что нужно: кружку парного, ещё тёплого молока, прямо из глиняного кувшина (молоко было густое, с тонкой пенкой, пахло свежестью и сеном), копчёную куриную ножку (она была тёмно-золотистой, с аппетитной, блестящей кожицей и стойким ароматом ольхового дыма) и большой мягкий только что испечённый ломоть ржаного хлеба с хрустящей горбушкой. Взял также чистую, чуть шершавую на ощупь деревянную миску из выдолбленного куска берёзы. Заплатил несколькими медяками и, выйдя во двор, я направился к своей повозке.
Рассветное небо на востоке уже разгоралось рубиново-золотыми полосами, окрашивая серые стены сараев и конюшен в тёплые, почти медные тона. Звёзды бледнели и растворялись в наступающем дне. Во дворе было пустынно, лишь изредка доносилось фырканье или перестук копыт из стойл. Повозка все так же стояла на том же месте в углу. И я увидел его: Сергея. Он сидел на корточках, прислонившись спиной к колесу нашей же повозки, прямо на утрамбованной, холодной земле. Его голова была опущена на грудь, глаза закрыты, но даже в этом положении, в этом кажущемся сне, его поза была не расслабленной, а скорее собранной, как у крупного хищника, прикорнувшего на отдых, но не теряющего бдительности. Его серый мех, обычно пушистый и объёмный, казался примят от утренней сырости, на широких плечах и спине лежала тонкая, серебристая от инея роса. Он спал, или делал вид, но при моём приближении одно ухо дрогнуло и повернулось в мою сторону, хотя глаза он не открыл.
Я подошёл к повозке. Внутри клетки по-прежнему лежал тот же чёрный клубок. Фелид не шевелилась, даже уши, торчащие из меха, не дрогнули. Она делала вид, что спит, и делала это мастерски: дыхание почти не было видно, поза была абсолютно неподвижной, но я почувствовал, как напряглось всё её маленькое тело, как только я приблизился. Девочка уже не спит, она наблюдает, слушает, нюхает, каждым волоском своей шерсти ощущая моё присутствие.
Не говоря ни слова, не пытаясь установить контакт (сейчас это было бы грубой ошибкой), я аккуратно, без резких движений, поставил на пол повозки, прямо у самых прутьев клетки, миску и кружку молока. В миску я положил куриную ножку, от которой тут же потянулся соблазнительный, дымный запах, и кусок хлеба. Забрал старую, пустую и вылизанную до блеска миску, которая стояла всё там же, у прутьев. И не задерживаясь, я повернулся и ушёл, оставив новую пищу и новую тишину. Чувствовал на спине пристальный, невидимый взгляд двух пар глаз: медно-янтарных, полуприкрытых волчьих и, наверное, злато-янтарных, узких и вертикальных кошачьих.
На кухне я отдал старую миску, получив от кухарки, дородной женщины с красными от жара щеками, кивок и невнятное бормотание. Вернувшись в зал, застал начало движения: из комнат стали спускаться другие постояльцы, торговцы, погонщики, их лица были сонными и недовольными ранним подъёмом. А через несколько минут на лестнице появилась и Аня. Она спускалась, уже одетая в свою светло-синюю рубаху, волосы были заплетены в быструю, но аккуратную косу, лицо — свежее, отдохнувшее, глаза ясные. Она зевнула, по-кошачьи потянулась, увидела меня и улыбнулась: лёгкой, немного сонной, но очень тёплой улыбкой.
— Встал рано, — заметила она, подходя к нашему столу. — Беспокоился?
— Привычка, — уклонился я от прямого ответа, но она, кажется, поняла всё и без слов.
Сергей вошёл следом за мной, бесшумно, словно рысь. Он выглядел так, будто не проводил ночь, сидя на холодной земле: движения были плавными, взгляд — острым и ясным, без тени усталости. Он лишь слегка отряхнулся, и капельки заиндевевшей росы с его меха брызнули на пол. Мы сели за столик у окна, и вскоре нам принесли завтрак: густую, дымящуюся пшённую кашу, заправленную маслом, и тарелку нарезанных свежих яблок: зелёных, с кислинкой, пахнущих осенью, а ведь сейчас была середина лета. Ели молча, но не от неловкости, а от усталости и сосредоточенности на предстоящем дне. Каша была простой, но сытной и горячей, согревая изнутри. Яблоки хрустели освежающе.
Мы уже почти доели, когда в дверь трактира робко заглянул знакомый парень: Петька, младший из бригады Прохора. Он был одет в ту же пропыленную, в пятнах глины и извести холщовую робу, лицо его, молодое и угловатое, было возбуждено и серьёзно одновременно. Увидев нас, он робко помахал рукой и направился к нашему столу, смущённо переминаясь с ноги на ногу.