Великий Кузнец 3

Глава 20 Ночные тревоги

Комната в «Золотом Якоре» погрузилась в ночную тишину, нарушаемую лишь ровным, глубоким дыханием Ани с соседней койки. После нашего разговора она заснула почти мгновенно, её лицо, обрамлённое тёмными прядями каштановых волос, было спокойно и безмятежно. Её слова (твёрдые, без тени сомнения или упрёка) всё ещё звучали у меня в ушах, согревая изнутри: «Ты сделал правильно, Яр. Мы справимся». Эта простая фраза, произнесённая с такой уверенностью, что не оставалось места для возражений, действительно сняла часть того тяжёлого, каменного груза, что давил на грудь с момента моей эмоциональной покупки.

Но расслабиться полностью я не мог: мысли, как назойливые осы, жужжали в голове, перебирая детали дня, строя планы и тут же находя в них изъяны. Сон не шёл. Я зажёг новую лучину (тонкую сосновую щепку, пропитанную смолой), воткнул её в железный подсвечник на столе, и жёлтый, трепещущий свет озарил грубую столешницу, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены и низкий потолок.

Достал из сумки черновик Элиаса, рядом разложил чистый лист плотного, слегка желтоватого пергамента, небольшой глиняный горшочек с чёрными чернилами, гусиное перо с острым кончиком и продолжил работу на чем остановился ранее.

Сначала просто перечитывал, вникая в уже знакомые строки: «Рождение Пламени: Агент и Энергия». После я обмакнул перо, стряхнул лишние чернила и начал делать пометки на полях своим мелким, чётким почерком, стараясь не марать основной текст. Местами я чувствовал себя как кузнец, собирающий разрозненные искры в единый жар горна.

Работа шла медленно: мысли то фокусировались на тексте, то уплывали к тёмной клетке в повозке во дворе. К Ане, которая так уверенно сказала, что всё будет хорошо. К Сергею, который молча наблюдал за всем этим. Усталость накатывала волнами, смешиваясь с остатками нервного напряжения. Веки становились тяжёлыми, буквы на пергаменте начинали расплываться и плясать. Я потер виски, пытаясь прогнать дремоту, ведь я чувствовал, что все равно не засну.

В этот момент дверь скрипнула: негромко и аккуратно. В щель проскользнула тёмная, широкая фигура и так же бесшумно закрыла её за собой: Серый Коготь. Зверочеловек, не глядя на меня, опустился на своё место — на сложенное вдвое грубое шерстяное одеяло, прямо на голые половицы вблизи двери и спокойно лёг на бок, положив голову на согнутую руку. Движения были плавными, без единого лишнего звука. Через мгновение его дыхание стало ровным и глубоким, но я знал: он не совсем спит, он все равно слушает, он на страже.

Первые ночи в этой комнате мне было неловко: самый взрослый, физически сильный среди нас, мужчина, пусть и раб, спит на полу, как пёс, в то время как мы с Аней устроились на койках. Я предлагал ему хотя бы соломенный тюфяк, но он лишь покачал головой, его бронзовые глаза в полумраке были непроницаемы: «Так лучше: слышно всё, быстро встать». Его место у двери — не унижение, а пост, он наш щит. И, странным образом, зная, что Сергей там, дремлет чутким, звериным сном, я чувствовал себя в десять раз безопаснее. Аня, судя по её безмятежному храпу, разделяла это чувство полностью.

Чернильная клякса упала на пергамент и размазалась от неловкого движения руки. Я отложил перо, с досадой посмотрел на испорченное место: я слишком устал, работать дальше было бесполезно.

С глубоким, почти бессильным вздохом я задул лучину. Комната погрузилась в густую, почти осязаемую темноту, нарушаемую лишь слабым отсветом ночного неба в крошечном окошке и ровным дыханием двух спящих существ. Я посидел несколько мгновений на своей кровати, прислушиваясь к тишине, а потом бесшумно поднялся. Соломенный тюфяк на койке мягко вздохнул. Я нащупал в темноте свои сапоги, натянул их на ноги, не застёгивая, и крадучись двинулся к двери.

В темноте блеснули два узких жёлтых полумесяца: Сергей приоткрыл глаза. Он следил за моими движениями, но не пошевелился, не издал ни звука. Лишь его уши, торчащие из массы тёмно-серых волос, чуть повернулись в мою сторону, уловив каждый шорох. Я тихо приоткрыл дверь, выскользнул в коридор и закрыл её за собой.

Задний двор «Золотого Якоря» ночью был иным миром. Дневная суета, ржание лошадей, крики возчиков и запахи дешёвой еды: всё это исчезло, уступив место холодной, почти стерильной тишине. Воздух был свеж и резок, пахнул дымом из потухших очагов, влажным деревом и далёкой, едва уловимой гнилью из городских сточных канав. Над головой, затмевая бледный ночной полусвет центрального кристалла пирамиды, сияло настоящее море звёзд. Тысячи, миллионы преимущественно голубовато-белых, а также жёлтых и редких красноватых точек усеивали бархатный чёрный купол неба, медленно и величаво плывя по своим непостижимым траекториям. Гигантская, серая громада королевской пирамиды высилась на севере, её ярусы тонули в ночной тьме, и лишь кое-где в узких «бойницах», «окнах», а скорее дырах или террасах верхних этажей теплились одинокие огоньки (по крайней мере с такого расстояния они выглядели именно так), как звёзды, затерявшиеся в каменном ущелье. У кого-то из высшего дворянства видимо был праздник где-то там наверху.

Я прошёл мимо спящих в стойлах лошадей, мимо сложенных в штабеля пустых бочек, мимо колодца с тяжёлым деревянным воротом. Наша неуклюжая повозка стояла в самом углу двора, в тени сарая. Клетка, прикрытая крышей повозки, по-прежнему была там.

Подойдя ближе, я замер, прислушиваясь: ни звука. Даже ночные насекомые, обычно стрекочущие в таких местах, хранили молчание. Осторожно, чтобы не скрипнула старая древесина, я ступил на подножку повозки и заглянул внутрь.

Внутри царил полумрак, пронизанный серебристым светом звёзд. И там, в углу, на сером одеяле из овчины, лежал тот самый «чёрный хрупкий комочек шерсти»: фелид. Она свернулась в плотный, почти идеально круглый клубок, спрятав мордочку в пушистый хвост. Чёрная, словно с отливом в синеву (из-за скудного освещения) шерсть сливалась с тенями. Девочка не шевелилась, но по едва уловимому, почти незаметному движению боков я понял: она дышит, спит или хорошо притворяется.