Страница 37 из 79
— Ладно, дела есть дела. Но не задерживайся слишком: ночь на дворе.
— Спасибо, — сказал я искренне и, повернувшись к стойке, поймал взгляд хозяина. — Бурдюк чистой воды, — сказал я ему. — И… мясные шарики на палочке, жареные. И пол буханки свежего хлеба.
Хозяин, человек дела, без лишних слов кивнул, полез под стойку. Через минуту он поставил передо мной бурдюк из толстой, дублёной кожи, туго набитый, и деревянную тарелку, на которой лежало с полдюжины шариков из рубленого мяса, обжаренных до румяной корочки, нанизанных на тонкие деревянные шпажки. Мясо дымилось, распространяя аппетитный, пряный аромат: смесь перца, тмина и жареного жира. Хлеб был уже не теплый, но свежий, сегодняшний. Я оплатил (несколько медяков).
С этим нехитрым набором я вышел обратно во двор. Вечер окончательно вступил в свои права: небо над Аргонисом стало тёмно-синим, почти чернильным, на нём уже зажглись первые, медленно плывущие голубые звёзды. Воздух посвежел, запахло холодным камнем, конским навозом и дымом из труб. Под навесом было темно, только отблески фонарей из окна трактира слабо освещали контуры повозок.
Сергей стоял там, где я его оставил, прислонившись к колесу нашей повозки. Его фигура, высокая и худощавая, но с какой-то внутренней силой, сливалась с тенями. Он смотрел на клетку. Я подошёл к нему, и мы оба молча наблюдали за чёрным комочком вблизи серой овчины.
Я медленно, стараясь не создавать резких звуков, положил бурдюк и миску с хлебом и мясными шариками рядом с клеткой так, чтобы спокойно можно было дотянуться. Девочка не шелохнулась, но я почувствовал, как внутри этого тёмного комка нарастает напряжение. Её уши повернулись ко мне, стали похожи на два острых локатора, улавливающих каждый мой вздох, каждый скрип сапога по булыжнику.
Закончив, я также медленно отодвинулся, встал и отступил на несколько шагов назад к Сергею. В клетке ничего не изменилось: чёрный комок по-прежнему лежал рядом с одеялом, не проявляя ни малейшего интереса к пище. Но я заметил, как её нос, чёрный и влажный, слегка шевельнулся. Уловил запах? Возможно. Но двинуться к еде она не спешила. Возможно, не доверяла. Возможно, боль от печати или просто глубокая, въевшаяся апатия были сильнее голода.
Я обернулся к Сергею: его лицо в полутьме было серьёзным, глаза, светящиеся слабым желтым светом, были прикованы к клетке. В них читалась не просто настороженность, а глубокая, почти физическая боль. Вероятно, он видел в ней себя или кого-то знакомого ему раньше: видел ту же клетку, те же прутья, тот же страх и ненависть, смешанные с отчаянием.
— Сергей, — тихо сказал я, положив руку ему на плечо.
Его мех под моей ладонью был густым, тёплым, немного колючим. Он вздрогнул, оторвав взгляд от клетки и посмотрев на меня.
— Я уйду внутрь. Мне нужно… отдохнуть, поесть, привести мысли в порядок. Но её нельзя оставлять совсем одну. Будешь навещать её? Периодически проверять, как она, всё ли в порядке? Не трогай, не лезь к ней, просто… будь рядом, иногда. Дай ей понять, что она не одна в этой тьме. Мне же она вряд ли будет сильно рада.
Он медленно кивнул, его голос (низкий и немного хриплый) прозвучал тихо, но чётко:
— Понял.
— Спасибо, — я выдохнул, чувствуя, как часть груза с плеч спадает. — Прости, но ты… ты лучше всех поймёшь её сейчас: ведь ты был на её месте. Может, к тебе она отнесётся с меньшей настороженностью. Или хотя бы… не будет так сильно бояться. Возможно, я тоже приду, пока не знаю…
Серый Коготь снова кивнул, его взгляд вернулся к клетке. Я видел, как его челюсти сжались, как мышцы на скулах напряглись. Он не просто согласился выполнить просьбу: Сергей принял это как долг, как миссию.
Я ещё раз посмотрел на тёмный силуэт в клетке, на миску с едой и бурдюк с водой, что стояли нетронутыми у прутьев, на грубое одеяло, что должно было дать достаточно тепла в эту летнюю ночь. Потом повернулся и направился к освещённому входу в «Золотой Якорь». За моей спиной оставались тени, холод, тишина, нарушаемая лишь сдавленным дыханием из клетки и спокойным, ровным присутствием Сергея.