Страница 40 из 69
Ощущая все более нарастающую тревогу, я предпринял еще одну попытку вынырнуть из комнатушки, и на этот раз мне это даже удалось. Но не прошел я и десяти шагов, как навстречу мне вынеслась какая-то шумная баба. То ли кухарка, то ли мамка, судя по пышным телесам. Плеснула неимоверным количеством юбок, обдала терпким запахом кислого молока и заверещала прямо в лицо:
— Сгубили! Сгубили! — На меня она не смотрела, и глаза ее, почти вылезшие наружу, как у придавленной лягушки, безумно вращались. Кажется, она была на грани помешательства. Я крепко схватил ее за округлые плечи, тряхнул раз, другой, в надежде, что та узрит, кто перед ней, устрашится и немного придет в себя. Но все было бесполезно. Баба, не переставая голосить, оттолкнула меня и громадной наседкой унеслась прочь в темноту коридора.
Я слышал, как по всем хоромам то там, то здесь нарастал глухой топот. Десятки ног грохотали по деревянным настилам. Хлопали двери, раздавались какие-то крики, плач, стоны. Разобрать было ничего нельзя, кроме одного — стряслось что-то ужасное.
Выругавшись еще раз (кажется, это начинало входить в привычку, так и ведуном-браннословом стать недолго), я спешно пошагал в главные покои князя, однако дойти до туда мне было не суждено.
За следующим поворотом, в коридоре, меня крепко ухватил за руку кряжистый детина, зыркнул злыми глазами… Я почувствовал, как в бок уперлось острие ножа, и улыбнулся. Дернул шрамом. Детина, кажется один из родичей-охранцов князя, сразу признал, кого посмел схватить, потупился и прогудел виновато:
— Извиняй, это… Думал, что душегубца поймал, — в полумраке лицо его скривилось вдруг какой-то детской досадой. Он шмыгнул и внезапно потянул меня по коридору. Я, все еще ничего не понимая, не стал перечить.
Грохоча сапожищами, мой спутник что-то невнятно бормотал, брызгал слюной и то и дело таращился на меня. Все больше он стал напоминать мне давешнюю бабу, и я стал подумывать, уж не заразно ли это. Может, вся челядь повредилась рассудком?
Стараясь не отставать от детины (да и не получилось бы отстать-то, когда в тебя вцепились лапищей медвежьей), я все пытался разобрать, что же тот бормочет:
— А мы искать… — задыхался здоровяк. Он вертел головой, отчего речь его, и без того бессвязная, порой была не слышна вовсе. — Кинулись. Бабы в крик, а там она… Она ж любимица его была, самая дорогая… Я на женскую сторону… Там вой стоит, что на твоем погосте после сечи… Княжна лежит, бледная. Не шелохнется… Кто-то смекнул, что пропал сопляк, что при ней обитался… Гусленыш. Мы с Нравичами сразу скумекали, кто повинен в душегубстве… Искать… А князю, князю-то кто скажет? Ты поглянь, ты колдун. Может что сделать…
Когда детина, не замолкая ни на миг, протолкнул в покои княжны, то на меня уставилось с десятка два глаз. Испуганные, заплаканные, растерянные, все они вдруг стали ждущими, молчащими. Но я не обращал на это внимания — взор мой моментально остановился на хрупком девичьем стане, распластанном на полу. Разметанные в стороны руки, изгибы тела под плотной ночной сорочкой, разлет длинных кос на деревянных досках. И широко распахнутые глаза…
Я часто встречался со смертью, немало даря ее лично, отправляя в Лес людей, чтобы безошибочно понять — Избава была мертва. Ни легкого дыхания в груди, ни кровинки под кожей… Тело. Покинутое тело, в которое…
С ужасом, давно забытым чувством, я буквально ощущал, что с первыми лучами солнца ведогонь княжны, не дождавшись прихода Яги ринется прочь. Искать тропки в Лес.
И что будет, когда он вернется, не найдя оного…
Сам не зная, зачем, я растолкал послушное людское стадо, протиснулся к бездыханному телу и упал на колени. Крепко сжал холодные виски девицы и закрыл глаза.
Тот, Кто Умеет, откликнулся сразу, будто только того и ждал. Шагнул из своей темницы, и я ощутил, как мои руки стали его руками, как…
Проваливаясь в густые потемки чужого мертвого тела я, кажется, слышал за спиной испуганные крики людей…
Я с нескрываемой ненавистью вновь поглядел на мальца.
Тот улыбнулся и пожал узкими плечами.
Если честно, то за все то время, что приходилось нам делить с ним одну крышу княжьих хором, я так и не смог понять, был ли он просто соглядатаем одноглазой, ее каким-то очередным выкормышем, или же ей самой. И разобрать то не могли помочь мне даже все Те, Кто Внутри. Гусляр оставался для меня тайной, и это злило стократ больше.
Не для того я всю жизнь, смерть и еще и после смерти шагал через других и через себя, чтобы вновь оказаться беспомощным пред судьбой. Но… все намекало именно на это.
— Почему ты еще здесь? — прошипел я, чтобы сказать хоть что-то. Хотя во мне клокотало гораздо больше вопросов.
Гусляр, растеряв всю свою личину блаженного идиота, резко глянул исподлобья. Хмыкнул.
— А кто ж, если не я, проследит, что все как надо пошли. Кто ж тебе передаст, что делать теперь надобно да как быть.
В этот момент мне очень хотелось шагнул и двинуть в наглую морду сопляка. Без чаровства, без сил чернокнижника, без остатков мощи кощеевой, а просто по-мужицки. Чтобы в кровь, до хруста. Вколотить костяшками эту мерзкую ухмыклу.
Как же мне хотелось. Но вместо этого я лишь процедил сквозь зубы:
— И что же теперь? Посвяти хоть в планы одноглазой, уважь!
Юнец поелозил тощим задом на лавке, тронул кончиками пальцев кожух гуслей, словно и впрямь размышлял, не достать ли их, но потом вздохнул и поглядел на меня.
— Охотно, мой дорогой Кощей, — от нового укола в звонком голоске я вновь поморщился. — Наш гость, которого мы ждем, прибудет со дня на день. Близко уже, очень близко. Вот ушко к землице приложи, и можно услышать его шаги…
— А покороче? — оборвал я словоблудство Болога (или кто там таился на дне блеклых глаз?). — А то мы так добалакаем, пока все родичи княжьи сюда не набегут.
— Ох, — всплеснул сокрушенно худющими руками малец. — Вот нет в тебе духа сказителя. Тут же такое творится, а тебе только… Эх! Ладно уж! У нас с тобой общее дело, чернокнижник. Ты вернуть хочешь власть свою, на трон обратно взгромоздиться под крыло Мары…
Я промолчал. Так-то оно было так, но зерно затеи, что зародила тогда Лихо на болотах, потихоньку прорастало внутри. Я таил эти ростки даже от самого себя, страшился их, но все же…
Гусляр расценил мое молчание как согласие и продолжал: