Страница 4 из 8
Ничего. Я умею ждать. Профессия приучила: гель-лак нельзя снимать рывком, ноготь сорвёшь. Размачивай и жди.
После обеда заглянула Фёкла Тарасовна, соседка через два дома, с пирогом и новостями. Пирог был с капустой, новости шли с начинкой поинтереснее.
— Ты, Алевтина, знаешь, что у нас в Заозёрье делается? — она уселась на веранде основательно, надолго. — Участки скупают. У воды — подчистую. К Чарушину, к Игнату, приезжали трое, полполя хотели купить под «коттеджный посёлок». Он их с поля и проводил. Коротко так проводил, он же слов лишних не тратит.
— Дед-то твой знал, что делал, когда дом тут ставил, — она оглядела веранду, как оценщик. — Аникей Силыч дом рубил — вся улица смотрела. Он же старшина, у него гвоздь криво не входил, гвоздь боялся. Такой дом теперь этим только дай.
— А к нам-то это каким боком, тёть Фёкл?
— А таким, что про твой дом в чате уже спрашивали. Мол, чей теперь, наследники будут продавать или как. Дом-то у тебя, деточка, теперь на вес золота: участок до воды, сотки какие. Риелторы эти как чайки: где блеснуло — туда всей стаей.
— И почём нынче блестит?
— А вот столько, что за соседский домишко, вполовину твоего и без воды, весной давали столько, что Силантьевна села, где стояла. И не встала, пока не пересчитала.
Она отломила себе же принесённого пирога и понизила голос:
— И ещё скажу. Машину тут видели. Белая такая, аккуратная. Стояла у поворота и стояла, дня три подряд. Женщина за рулём, в костюмчике. Не наша. Наши в костюмчиках только в район ездят, и то не в белых.
Женщина в костюмчике. Я вспомнила чек, клубнику, две трубочки — и переставила местами пару мыслей. Получалось нехорошо. Получалось, что вокруг моего наследства кружит кто-то в белой машине, а мой муж тем часом угощает кого-то ужином и врёт про минералку.
Совпадение? Может быть. Но у нас в семье совпадения отродясь не водились. У нас если что-то совпало — значит, кто-то это организовал.
— Тёть Фёкл, а если эта машина ещё встанет у поворота — вы мне номер черкните, а?
— Обижаешь, — Фёкла Тарасовна с достоинством вытерла руки. — Уже. Вчера ещё сфотографировала. У меня, милая, телефон новый, внук научил: я теперь весь чат держу вот этими руками.
Вечером дом наконец затих. Мать и свекровь, отвоевав друг у друга право первой помыться в бане, обессилели и разошлись спать. Я осталась в горнице одна — разбирать дедов шкаф, то, ради чего вообще приезжала.
Вещей у деда было немного, и все по делу: форма в чехле, коробка с инструментом, подшивки журналов по столярке, жестянка с рыболовными крючками. Форму я вынула на свет и подержала на весу: сукно за столько лет не съела ни одна моль, потому что дед перекладывал его полынью. Медали лежали отдельно, в коробочке из-под леденцов, завёрнутые каждая в свою тряпицу. На дне шкафа стояли валенки, им сносу нет. Я вынимала это всё по одному, и каждая вещь ложилась в руки, как его ладонь на плечо.
Дед один в этой семье никогда не суетился. Когда я выходила за Ефима, дед выдал мне ровно три предложения: «Гляди сама. Мужик неплохой, но лёгкий. А дом на лёгком не стоит». Я тогда обиделась. Двадцать пять лет мне было, Ефим кружил меня на руках, и всё лёгкое в нём казалось мне летящим.
Потом я отодвинула шкаф, чтобы вымести за ним, и увидела простенок.
За шкафом, в простенке между окном и печной стеной, штукатурка отстала и вспучилась, как всегда бывает в старых домах. Один пласт держался на честном слове. Я тронула его, он качнулся и осыпался вниз серой коркой, а под ним, вместо дранки и глины, открылось что-то ровное.
Я поднесла лампу ближе. Металл. Гладкий, крашенный в цвет сурика, с аккуратным сварным швом по краю. Я простучала костяшкой — звук пошёл гулкий, объёмный, с пустотой за ним.
Я отколупала ещё кусок штукатурки, потом ещё. Расчистилось окошко размером с форточку, и в этом окошке обозначился угол дверцы. Настоящей стальной дверцы с утопленной петлёй и круглой замочной скважиной, забитой раствором.
В стене дедова дома стоял сейф. Замурованный. И судя по тому, как ровно легла штукатурка, замуровал его сам хозяин: своими руками, на совесть, много лет назад.
Я села на пол прямо перед дверцей и поймала себя на том, что тру её рукавом. Навожу блеск. Нервы: когда я не знаю, что делать с жизнью, я начинаю полировать то, что под руку попадётся, — клиентки в студии от этого в восторге, муж в ужасе, а мне помогает.
В доме было тихо, только за стенкой, в горнице, скрипнула кровать: мать переворачивалась. Или не спала. Или слушала, как я двигаю шкаф.
Утром я ломала голову: что они чуют? Вот это и чуяли, обе. Всю жизнь я считала, что у мамы дар находить у людей больные места. Выходило, что дар у неё шире. Она находит закопанное.
Завтра предстояло прожить день, в котором у меня есть муж с чужим рестораном, дом с чужой машиной у поворота и стена с дедовым секретом. А ещё студия, запись с десяти утра, шесть клиенток, у двух из них юбилеи, и им нельзя с обломанным мастером. Жизнь не спрашивает, готова ли ты, она просто присылает следующую клиентку.
По уму, начинать надо было с мужа. Но я уже знала, с чего начнут мои старухи.
Я задвинула шкаф на место, вплотную к стене, и подпёрла его ещё сундуком. Ключ от горницы повернула на два оборота и повесила себе на шею, на цепочку, рядом с крестиком.
Пусть теперь простукивают.
Глава 2.
— Так, клади руку и рассказывай, — Изольда включила лампу над моим столом. — С самого начала. С ямы.
Вторник, студия в Брагине, девять утра, до первой клиентки час. Изольда — мой мастер педикюра, сорок два года, двадцать из них в профессии, голос как у диктора и ноль иллюзий о людях. Когда мне надо разложить жизнь по полочкам, я сажусь в её кресло, а она в моё, и мы делаем друг другу маникюр. Дешевле психолога и держится дольше.
— С ямы так с ямы, — я положила руку на подушечку. — Ям, для точности, было две.
И я рассказала. Про лопаты, про ночь, про «георгины по лунному календарю». Про чек с клубникой. Про белую машину у поворота. Про металлическую дверцу под штукатуркой, про которую не знала даже, как говорить вслух, — так что перешла на шёпот, хотя в студии, кроме нас, был только фикус.
Изольда работала пилкой ровно, не сбиваясь, и слушала, как хирург слушает анамнез. Перебила один раз, на клубнике: «Со сливками? Ну хоть не жадный», — и снова замолчала до конца.