Страница 3 из 8
Про чугунную ванну я тоже помнила. Три года назад мать решила, что старая ванна «мешает композиции» её палисадника. Днём она не могла поднять авоську с кефиром — мне звонили соседи, я неслась через полгорода. А в ту ночь ванна сама собой переехала от крыльца к сараю. Чугунная. Метр восемьдесят. Мать утром разводила руками: «Наверное, добрые люди». Добрые люди, ага. С её отпечатками на бортах.
Так что копательные способности моей родни я знала. Меня интересовало другое: что они чуют. Эти двое чуяли выгоду через бетон, как миноискатели.
— Ладно, — я собрала чашки. — Живите. Но учтите: услышу ночью лопату — сдам обеих в санаторий. В один. В двухместный номер.
Вот тут они впервые за утро переглянулись без ненависти. Общая угроза объединяет.
Через полчаса я вышла во двор развесить бельё и услышала через открытую форточку горницы, как мать докладывает в телефон:
— Настроена решительно. Ключи будет носить на шее, я её знаю, она с шеи и спит... Нет, Фрося копает под меня, но я держу рубеж... Какой санаторий, ты что. Из санатория за домом не последишь.
Кому она это докладывала, я даже выяснять не стала. У матери всю жизнь имелся штаб: три подруги на телефоне, каждая при должности. Одна отвечала за слухи, вторая за лекарства, третья, по-моему, за международное положение.
Из летней кухни в это же время шелестел встречный доклад свекрови, слов не разобрать, но по интонации выходило то же самое: держу рубеж, окопалась, прошу подкрепления.
Две армии. Один дом. И я посередине, с ключом на шее.
Пока я развешивала простыни, ко мне подошла Люба. Встала рядом, подала прищепку. Помолчала по-взрослому.
— Мам. А если я ещё что-нибудь узнаю — это сколько стоит?
— В смысле?
— Ну, я же за бабушками смотрю. Это работа. Баба Фрося мне за сведения шоколадку дала. Медальку.
Я повернулась к ней вместе с мокрой наволочкой в руках. Восемь лет. Хвостики. Царапина на локте. И уже своя ставка за разведданные.
— Люба. Мне ты рассказываешь бесплатно. Я мать.
— Так и баба Октябрина говорит: «Я мать, мне положено». А сама потом шоколадку не даёт.
Я хотела рассмеяться, а вышло вполсилы. Что-то в этом было не смешное, только я не успела разобрать что: у калитки посигналили, мать закричала с веранды, что умирает от звука, и день покатился дальше.
К обеду приехал Ефим. Я услышала его машину от калитки и поймала себя на старом: рука сама пошла поправить волосы. Десять раз себя ловила на этом жесте за последние годы и десять раз злилась. Тело помнило то, что голова уже начала проверять по чекам.
Он вошёл во двор лёгкий, загорелый, в чистой футболке — и с порога включил своё фирменное: улыбку на полдвора.
— Девчонки мои! Все живы?
— Еле-еле, — хором сообщили с веранды обе «девчонки», семидесяти без малого лет.
Люба повисла у него на шее. Он закружил её, поставил, вытащил из машины пакет — пастила, её любимая. Хороший отец, что тут скажешь. Отец у нас всегда был хороший. Это муж последнее время ночевал по гаражам.
— Ефим, — я вытерла руки о фартук. — Разговор есть.
— Ух ты, как официально. Может, сначала чаю?
— Разговор короткий.
Мы отошли к машине. Я достала из кармана сложенный вчетверо чек и развернула у него перед грудью, как удостоверение.
— «Волжская терраса». Четверг. Ты в этот вечер перебирал движок у Спири.
Надо отдать ему должное: он не дёрнулся. Ни один мускул. Только взял чек, изучил, повертел — спокойно, по-хозяйски, как накладную в своём боксе.
— А, это. Заказчика возил. Помнишь, я говорил, мужик с «крузаком», коробку ему перебирали? Он позвал поужинать, обмыть, так сказать, ремонт. Неудобно отказать, Аль. Это ж клиент, с него ещё два ремонта будет.
— С бутылкой красного? Ты же за рулём.
— Так это он пил. Я минералку. Видишь, в чеке... — он глянул и осёкся на полсекунды, на самую малость. — Ну, минералку, наверное, отдельным чеком пробили.
— А клубнику со сливками кто ел? Заказчик?
— Жене его брали. С собой.
— И коктейль с двумя трубочками — жене? С собой? В стакане навынос с двумя трубочками?
Он рассмеялся. Легко, обаятельно, чуть устало — так он смеялся всегда, когда я «накручивала». Этот смех работал безотказно с самых танцев в клубе, где мы познакомились: я тогда сломала каблук, а он присел, повертел туфлю и починил её перочинным ножом прямо на ступеньках. Руки золотые. За эти руки я и пошла, если честно. Мне казалось, человек, который может починить всё, и жизнь чинить умеет.
Чинить он умел. Он не умел не ломать.
Смех работал и позже: каждый раз, когда я находила в его телефоне что-нибудь странное и соглашалась, что мне показалось.
— Аль. Ну ты чего. Хочешь, у Спири спроси — я к нему в одиннадцать приехал, мы до двух возились.
— В одиннадцать. А ужин в семь сорок. Четыре часа коробку обмывали?
— Ну поговорили, посидели. Мужики же.
Я смотрела не в лицо ему. Я смотрела на руки. Лицо у Ефима было отличное, натренированное, лицу его я верила первые годы брака. А руки — вот они: большие пальцы спрятались в кулаки, и обручальное кольцо он крутил, крутил, крутил, будто оно вдруг стало ему мало.
В студии я это называю про себя «клиент созрел до правды, но будет врать до последнего». Такие руки у женщин, которые говорят «да я и не переживаю совсем», а лак на большом пальце сгрызен до основания.
— Ладно, — я забрала у него чек, сложила по старым сгибам и спрятала. — Клиент так клиент.
— Ну слава богу, — он потянулся меня обнять, и я даже позволила. Щекой я упёрлась ему в плечо и подумала, что футболка новая. И что стирала её не я. — Ты чего тут одна куковать будешь? Поехали домой, я вас заберу.
— Мне дедовы вещи разбирать. Люба пусть едет, у неё завтра бассейн.
— Как скажешь, хозяйка поместья, — он снова засмеялся, но теперь я услышала в этом смехе новое. Облегчение. Человек, которого отпустили с допроса.
Они уехали. Люба махала мне из окна, пастила в обнимку. Обе старухи, для порядка поохав, разошлись по своим углам: мать пошла «прилечь», свекровь отправилась «мерить давление». Цену этим процедурам я уже знала: у обеих телефоны грелись, как утюги.
А я осталась стоять посреди двора между двух незакопанных ям.
Врёт. Складно, с подробностями, с заказчиком и «крузаком», а всё равно врёт. И я, дура, только что сама подарила ему это «клиент так клиент», потому что цепляться за версию с заказчиком было теплее, чем додумывать про клубнику. Надежда вообще штука теплокровная. Ей всё равно, чем питаться, лишь бы жить.