Страница 8 из 8
Ефим посмотрел на разобранную печь взглядом профессионального механика, которому показали двигатель после «сам чинил по ролику», и, надо отдать должное, всё понял правильно. А дальше сделал то, что умел лучше всего на свете.
— Ну, слушайте, — он положил букет на стол, рядом с кирпичом. — Может, это и к лучшему, а? Печь всё равно старая, перекладывать — золотая работа выйдет. Я тут как раз посчитал с одним человеком... Если дом продавать, то печь и разбирать не надо, покупатель всё равно всё снесёт. Получается, мамаши нам даже сэкономили на демонтаже.
Он ещё договаривал это своё «сэкономили на демонтаже», а я уже слышала только звон. Не в ушах. В голове. Тонкий такой звон, с которым лопается последняя ниточка.
— Продавать, — повторила я. — Ты опять про продавать. У тебя жена неделю живёт между двумя землеройками, у тебя тёща с молотком, у тебя печь деда в руинах, и ты приехал с пионами рассказать мне, что они сэкономили?
— Аль, ну я же в смысле...
— Да продать эту рухлядь, и вся недолга! — встряла вдруг свекровь, оживая. — Правильно Ефимушка говорит! И Стеллочка дело говорит: пока целый, продать, а то сгорит ещё, не дай бог, и…
Она поперхнулась на полуслове.
В кухне стало очень тихо. Даже пыль, по-моему, перестала оседать.
— Стеллочка, — я повернулась к свекрови всем корпусом. — Ефросинья Гавриловна. А откуда вы знаете, как её зовут?
Свекровь заметалась взглядом между мной, Ефимом и дверью.
— Так это в чате писали. В сельском. Риелторша, мол, ходит, Стелла.
— В чате писали «женщина в костюме». Я этот чат читаю каждый день. Имени там не было ни разу.
— Значит, Люба сказала.
— Люба её не видела.
— Значит, ты сама и сказала! — свекровь пошла в отказ, как танк через болото, с рёвом и брызгами. — Ты и сказала, а я запомнила! У меня память, слава богу! Я всё помню! Это у твоей матери склероз!
— У меня?! — взвилась мать.
И они сцепились снова, уже друг с другом, с полуоборота. Мать шагнула к свекрови, свекровь отшатнулась, взмахнула рукой, зацепила дверцу буфета — и с верхней полки, где он простоял, сколько я себя помню, поехал бабушкин сервиз.
Я успела к нему на полшага раньше пола. Поймала супницу, поймала блюдо, а чашки — нет. Три чашки, тонкие, в кобальтовую сетку, с золотым ободком, разлетелись по половицам звонко и окончательно.
Стало тихо, второй раз за день.
Бабушку я не застала: она умерла до моего рождения, и всё моё наследство от неё: фотография в горнице да этот сервиз, который дед берёг сорок лет и доставал два раза в год, на её день рождения и на день их свадьбы. Наливал чай в одну чашку, себе в стакан, и сидел с ней вдвоём. Мы не мешали.
Я присела и стала собирать осколки, голыми руками, с пола, по одному в ладонь. Один осколок полоснул по пальцу, я и не заметила сначала: увидела, когда на кобальтовой сетке остался мой отпечаток, красный, как штамп.
— Алечка, пластырь!.. — дёрнулась свекровь.
— Сядьте. Обе.
Они сели. Синхронно, как в школе. Осколки я ссыпала в супницу, супницу поставила на буфет, палец замотала кухонным полотенцем. Руки мастера маникюра, между прочим. Мой рабочий инструмент. Завтра шесть клиенток.
А потом я повернулась к мужу, который всё это время простоял у стола, не шелохнувшись.
Ефим, самый родной когда-то человек, при слове «Стеллочка» сделал маленькую вещь. Крошечную. Он перестал вертеть в руках ключи от машины.
Замер. Как школьник у доски, когда учитель ведёт пальцем по журналу.
— Ефим, — позвала я почти ласково. — А ты знаешь Стеллу?
— Какую Стеллу? — голос у него не изменился. Молодец. Годы тренировок. — Риелторшу вашу? Откуда. Ты же сама говорила, приезжала какая-то тётка в костюме.
— Я не говорила тебе, что её зовут Стелла.
Пауза. Он улыбнулся — той самой улыбкой на полдвора, только теперь она включилась с задержкой, как лампочка на сырой проводке.
— Ну, значит, мать сказала. Или в чате. Аль, ты чего как следователь? Устал я от этого цирка, честно говорю.
— Он устал.
Я достала из кармана чек. Тот самый, сложенный вчетверо, потёртый на сгибах, потому что я таскала его с собой две недели, как больной зуб трогают языком.
— Держи, устал. Это тебе от «Волжской террасы». За четверг. За клубнику со сливками. За две трубочки. Забыл забрать.
И швырнула ему в лицо.
Бумажка полетела плохо, бестолково, как летают бумажки, — но он поймал. На автомате, одной рукой, тем самым красивым хватом, каким ловил Любкин мяч. Поймал и дёрнул, и чек порвался у меня ещё в пальцах, потому что я, оказывается, не выпустила.
Мы стояли друг напротив друга, и у каждого в руке было по половине чека. У него осталась клубника. У меня дата и время.
— Аля, — он начал медленно, глядя на свою половину. — Это не то, что…
— Только не говори «что ты думаешь». Придумай хоть раз что-нибудь своё.
— Я хотел сначала сам разобраться, потом тебе рассказать. Там деловая встреча была. По дому как раз, по документам. Аля, ну подумай о Любе хотя бы. Ей отец нужен. Нам нельзя сейчас ссориться.
— У нас всё было, Ефим, — я замотала полотенце на пальце туже. — А про Любу ты вспомнил правильно. С опозданием на три четверга, но вспомнил.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «купив полную легальную версию на