Страница 57 из 115
В комнате царил полумрак. Окно, забранное мутным стеклом, едва пропускало холодный свет октября, и углы комнаты тонули в густой мгле. На ложе, не приходя в сознание, лежал мой муж.
Муж.
Это слово до сих пор резало слух, как скрежет железа о камень.
Я сделала шаг ближе. Лицо его в бледном сиянии утра казалось высеченным из известняка; под закрытыми веками залегли глубокие тени, а в месте у виска, на тряпице, зловеще темнело пятно запёкшейся крови. Я осторожно поправила подушку, боясь случайным касанием разбередить рану, нанесённую моей же рукой.
В этот миг он медленно раскрыл глаза. Взгляд его не был затуманен, в нём уже проступил острый блеск осознания. Он тяжело простонал, и этот звук сухим эхом отозвался под балками потолка.
— Пить… — выдохнул он.
Я вздрогнула. В груди на мгновение вскипела буря: страх, ледяная память о ночном безумии, свист кожаной плети и глухой удар, сваливший его с ног. Но руки мои, хоть и дрожали мелкой дрожью, верно поднесли кружку к его запёкшимся губам. Вода не пролилась.
Он жадно сделал несколько глотков, а затем посмотрел на меня пристальнее. В его зрачках я прочла то, чего никак не ждала встретить. Память.
— Я всё помню… — прохрипел он, и голос его, надтреснутый и слабый, заставил меня оцепенеть. — Но не бойся. Я не выдам тебя…
Эти слова, произнесённые почти шёпотом, ударили меня сильнее любого яростного крика. Я замерла, не в силах отвести взора. Что двигало им в этот миг? Непомерная гордость воина, не желавшего признать, что пал от руки женщины? Благодарность за то, что я не оставила его умирать на полу? Или он придумал для меня новые испытания?
Ответа не было. Прошедшая ночь оставила нас двоих скованными этой новой, страшной тайной.
Вдруг дверь с силой распахнулась, впуская в покой резкий сквозняк и тяжёлую поступь власти. Я обернулась, чувствуя, как сердце замерло в ледяном предчувствии.
В покои вошёл Свейн — высокий, статный, принесший с собой холод северного ветра. За ним, почти бесшумно, точно чёрная тень, скользнул брат Отрик. И если конунг смотрел прямо, оценивающе, стремясь пронзить взглядом саму плоть, то очи Отрика были иными — внимательными, бездонно-тёмными, словно ищущими в моей душе малейшую трещину, в которую можно просунуть жало допроса.
Я выпрямилась, чувствуя, как под пальцами всё ещё холодеет край кружки. Сумрак отступил перед безжалостным светом утра, и я поняла что обязана выдержать, не дрогнув ни единым мускулом лица, так же, как выдержала ужас минувшей ночи.
Свейн подошел к ложу, его тяжёлый плащ зашуршал по шкурам. Он перевел взгляд с бледного лица брата на меня, и в этом молчании весы нашей судьбы качнулись.
— Очнулся? — голос конунга прозвучал сухо, без тени братской нежности. — Мы слышали, ярл провёл бурную ночь и встретил рассвет не в самом добром здравии.
— Он пришёл в себя, — произнесла я, стараясь, чтобы голос мой звучал ровно, точно натянутая струна, которая не смеет дрогнуть.
Свейн уже замер у ложа. Он наклонился к брату, и в его чертах не отразилось ни капли братской мягкости, ни тени тревоги — лишь холодная, хищная настороженность.
— Как ты, брат? Что приключилось с тобой? Чья сталь нанесла тебе эту метку? — вопросы посыпались один за другим, словно удары боевого молота о наковальню.
Я затаила дыхание, и мне чудилось, будто бешеный стук моего сердца разносится по всей комнате, выдавая меня с головой. Хокон медленно, с видимым усилием повернул голову. Взгляд его был ясен и в нём уже разгоралось привычное северное упрямство.
— Я в порядке… затянется, — прохрипел он, и голос его был подобен скрежету гальки в прибое. — И не такие дыры зарастали… А кто ударил? Не помню… в глазах потемнело.
Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Он лгал. Лгал сознательно, возводя стену между собой и правдой. Свейн опасно сузил глаза, впиваясь в лицо раненого.
— Ты не помнишь, кто посмел поднять руку на ярла Дании в этих стенах?
— Не помню, пока не помню — повторил Хокон с надрывом. — Мне надобно… — Он умолк, собирая остатки сил, точно воин перед последним броском.
— Да, да, вещай, ярл, чего алчет твоя душа, — мягко вмешался брат Отрик. Голос его был елейным и спокойным, но взгляд оставался цепким, как когти ястреба.
— Мне надобно… — Хокон на мгновение погрузился в тяжёлую думу, а затем хрипло выдохнул: — Что есть в погребе этой крепости из самого крепкого пития?
— Дьявол! — взревел Свейн, и гнев его всколыхнул воздух. — Ты едва не отправился в чертоги Хель, а помышляешь лишь о пьянстве?!
— Не ори… и так череп раскалывается, — прошипел Хокон, болезненно морщась. — То не для нутра…
Я ответила, хотя и не поняла его умысел, прежде остальных мужей.
— Есть старая, крепкая медовуха, — произнесла я тихо, делая шаг вперед. — Подойдёт ли она?
Хокон коротко, почти незаметно кивнул.
— И ещё надобно холстины чистой… и если сыщется здесь знахарка… Пусть принесёт ромашку и подорожник… — Все молча посмотрели на Хокона — …ну, ресницы Бальдра и гроблад… и горячей воды.
Я заметила, как Отрик едва приметно вскинул бровь, уловив чуждые названия.
Свейн выпрямился, и его тяжёлый плащ зашуршал по полу.
— Я велю доставить всё необходимое, — бросил он сухо, не сводя подозрительного взора с брата.
— И зеркало… какое есть… — добавил Хокон, и в этой просьбе прозвучало нечто странное, почти пугающее.
Свейн замер, пристально вглядываясь в Хокона, словно пытался разглядеть в его глазах что-то непонятное.
Но главное — он не выдал меня.
Почему?
Этот вопрос жёг сильнее страха.
Я чувствовала взгляд Отрика — тяжёлый, изучающий. Словно он пытался распутать нить, которую мы с Хоконом только что связали молчанием и я поняла, что ложь моего мужа лишь начало новой, куда более опасной главы нашей общей судьбы.
Хокон.
Голос её... Господи, какой же у неё дивный голос. Словно ручей в лесной глуши.
Так. Стоп. Не о том ты сейчас помышляешь. Она тебе по годам едва ли не внучка... Или жена?
Чёрт. Если верить тому, что всплывает из глубин чужой памяти, мне теперь от силы двадцать пять. Крепкий, яростный и непроходимо дурной на голову северный ярл.
Я заставил веки разомкнуться.
Вот она. Стоит рядом. Милая, кругленькая... И… да она же глубоко беременная.
Когда я прохрипел просьбу о воде, в её глазах, точно зарница, полыхнул испуг. Тревога плеснула через край, исказив черты.