Страница 58 из 115
Чёрт. Ей же нельзя волноваться. Насколько я успел выудить из обрывков воспоминаний той мрази, чью тушку я теперь обживаю, ей и так досталось сполна.
Тело ноет, каждая жила натянута, а в виске пульсирует с такой силой, будто там засел бешеный кузнец и без устали лупит по наковальне.
А это ещё что за громила возвышается над кроватью? И крыса при нём…
А-а. Братец. Конунг, значит. Ну здравствуй, твоё величество. Сверлит взглядом, точно хочет дыру в черепе прожечь. А рядом этот — в чёрном. Глаза острые, как у ворона, и нутро от него холодом обдаёт. Неприятный тип, ох, неприятный.
Ладно. Главное — не выдать себя. Паниковать сейчас — верная смерть.
Так, надо о себе позаботиться, пока лихорадка не выжгла остатки рассудка. Попросил крепкого питья — на спирт рассчитывал, да только тут видать с этим туго. Медовуха... что ж, сойдёт и она, если удастся вычистить заразу.
Травки в памяти всплыли вовремя. Ресницы Бальдра... Гроблад... По-нашему — старая добрая ромашка да подорожник. Дед не зря учил, ох, не зря: лесной опыт и здесь, в каменном мешке, пригодился.
— Идите все на три... — едва не сорвалось с губ, но я прикусил язык.
Мне себя латать надо, а они выстроились около меня, точно стервятники, и ждут великих откровений. Свейн сверлит взглядом, Отрик ловит каждое движение век. А я вдруг осознал самое паршивое: если сейчас выплюну правду — её, эту девчонку с испуганными глазами, просто сожрут. Обвинят в покушении, разорвут на части.
Нет, подставлять её нельзя. У неё во чреве жизнь, а у меня в руках — чужая судьба, которую я теперь должен вытащить из этой ямы.
— А вот Мойру я попрошу остаться.
Тишина. Я смотрю на их лица. И понимаю — сказал это вслух.
Свейн прищурился, и в этом прищуре читалось: «С каких это пор ты, братец, предпочитаешь общество законной жены своим собратьям?» Ворон же замер, приподняв бровь, точно энтомолог, увидевший, как жук на булавке внезапно заговорил на латыни. А Мойра... бедняжка побледнела так, что стала белее своих полотняных повязок.
Отлично, Толян. Тонко сыграл. Теперь выкручивайся.
Если они сейчас почуют, что ярл Хокон внезапно обрел зачатки здравого смысла — пиши пропало. Нужно срочно возвращать амплуа «дурного северянина».
— Чего уставились? — прохрипел я, стараясь придать голосу привычную для этого тела капризную грубость. — Кровь глаза застит, а её руки мягче ваших мозолей. Свейн, иди... правь. И святошу своего забери, от него ладаном несёт, как от покойника.
Я натужно закашлялся, и в виске полыхнуло так, что искры посыпались.
— Мойра... — я выделил это имя, стараясь не выдать катившейся по спине холодной испарины. — Травы нужны. Горячая вода. И медовуха. Живо!
Свейн еще секунду буравил меня взглядом, взвешивая: то ли я действительно просто капризный раненый зверь, то ли в этой черепной коробке что-то сместилось не в ту сторону. Наконец он коротко кивнул Отрику, и они медленно, пятясь тенями, вышли за дверь.
Мы остались одни. Она стояла у стола, вцепившись пальцами в край столешницы, и смотрела на меня как на ожившую катастрофу.