Страница 56 из 115
Скупые, горькие слёзы — редкие гости на лице сурового владыки — безмолвно проложили тропы в густой седине его бороды. Мойра же плакала открыто, по-детски, уткнувшись в пропахшее дорожной пылью плечо отца, выплёскивая всю скопившуюся за луны плена боль.
Когда буря рыданий утихла, они сели друг против друга. Амлайб не торопил её; он ждал, пока тишина сама превратится в слова. И она начала свой рассказ.
Она говорила о бесконечном море и днях в трюме драккара, где каждый скрип обшивки казался стоном её собственной свободы. О том, как её стерегли, точно ненавистный груз, о цепях, сковывающих её движение. О Хоконе она поведала ровно и сдержанно, пряча взор, ибо уста её не могли перешагнуть через бездну стыда и горечи. Есть раны, что не затягиваются от речей, и Амлайб чувствовал их безмолвный крик, до белизны сжимая дубовый подлокотник креста.
Затем голос её окреп, когда она заговорила о побеге — о той безумной ночи, пахнущей волей и ледяным ветром. Она рассказала о своих побратимах: Степане и Эдварде, чья верность стала её щитом, и о Макаре, благодаря которому её не поглотила морская пучина.
— Золотая змейка, серый волк и чёрный орёл, — прошептала она, и в глазах её мелькнуло отражение иных костров. — Волхв с глазами цвета вечности предрёк, что нити их уже сплетены в неразрывный узел.
Амлайб вздрогнул, когда Мойра извлекла из-за пазухи триединый амулет — священный залог клятвы трёх родов. Металл хищно и гордо блеснул в утреннем луче.
— Мы поклялись, отец. Не ради корон и власти, но ради жизни и мира, которые выше амбиций королей.
Она закончила рассказ вестями из Франкии: о благородном Гуго де Понтье и его мудрой супруге Гизеле, дочери великого Капета, что дали ей кров и слово чести под сенью своих знамен.
В покоях воцарилась гулкая тишина. Амлайб долго и пристально взирал на дочь — перед ним сидела уже не та беззаботная дева, что собирала вереск на холмах Гэллоуэя. Перед ним была женщина, чья душа закалилась в горниле плена и страха. Он видел в ней великую боль, но ещё большую — несокрушимую силу. И старый мормэр с тяжёлым сердцем осознал: судьба его дитяти отныне принадлежит не только его дому, но и великой пряже, что вяжут боги над миром.
Свейн негодовал.
Этот щенок, его братец, вновь стал помехой. Не смог сдержать свой нрав, не сумел сыграть тонко — там, где требовалась выдержка, он выбрал мордобой и хмель.
Свейн мерил покой быстрыми, рваными шагами, и каждый его шаг отзывался гулким эхом в тишине.
Он помнил — всегда помнил, — что Хокон был баловнем судьбы и любимцем отца. Сын последней жены, золотоволосой Торы, дочери верного соратника старого Харальда Синезубого, ярла Эрика. Хокону прощалось всё: и дерзость, и хмель, и неразумие. Его путь был устлан мягкими мехами отцовской милости.
Свейну же приходилось выгрызать право на каждый вздох.
Он был вторым сыном от первой жены, тем, кому не прочили трона и не шептали на ухо сладких посулов. Его не гладили по голове в знак особого расположения, и корона казалась ему далёкой звездой, недоступной для второго. Но судьба, подчас коварная, благоволит не любимчикам, а дерзким.
Свейн не ждал даров от богов или людей — он брал их сам, окровавленными руками. Он одолел силою своего отца, обошёл притязания старшего брата, названного в честь их великого отца Харальдом. Он прошёл сквозь ледяное сито недоверия, заговоров и грызущих сомнений, чтобы стать тем, кем не имел права быть. Конунгом.
Его амбиции не знали границ и простирались далеко за солёные фьорды Дании. Он взирал на Гэллоуэй не как на землю союзника или тестя, но как на будущий оплот своего величия. Покорить эти туманные скалы изнутри — через брачные узы, через кровь будущего наследника, через букву закона — было куда мудрее и надежнее, чем заваливать их трупами своих воинов.
И вот теперь этот горячий, неразумный братец, чьё чрево всегда было полнее разума, лежит на грани жизни и смерти. Вместо того чтобы стать надёжным мостом к господству, он едва не превратился в искру для большой войны.
Свейн замер у окна, вглядываясь в серые дали. Он не чувствовал жалости к брату, лишь холодную досаду игрока, чья главная фигура оказалась надломленной в самый решающий миг партии.
Если Хокон умрёт — Гэллоуэй вспыхнет. Если выживет — его план сработает.
Конунг медленно сжал руки за спиной. Он не привык зависеть от чужой глупости.
Брата Отрика провели в покои конунга без промедления. Он вошёл бесшумно, словно не ступал по камню, а скользил по самой тени. Чёрная ряса спадала строгими, застывшими складками, а лицо дышало безмятежностью, какую дарует лишь глубокая вера или бездонное коварство. Лишь глаза его — внимательные, тёмные — жили собственной, лихорадочной жизнью.
Свейн стоял у окна, вглядываясь в серые туманы Мерсии.
— Ты слышал? — бросил он, не оборачиваясь.
— В стенах крепости мало что остаётся тайной для того, кто умеет слушать шёпот камней, — мягко отозвался Отрик.
Свейн резко развернулся, и полы его богатого кафтана взметнулись, точно крылья хищной птицы.
— Твой благочестивый замысел, монах, едва не обернулся кровью моего брата!
— Едва, — тихо, почти неощутимо уточнил Отрик, и эта поправка повисла в воздухе тяжёлым свинцом.
Наступила пауза, густая и тревожная, в которой слышалось лишь потрескивание свечей.
— Он жив, — продолжил Свейн, и голос его вибрировал от сдерживаемой ярости. — Но жизнь его на грани. Если Хокон испустит дух, Гэллоуэй получит законный повод расторгнуть наш договор, едва просох пергамент.
Отрик медленно, мерно перебрал костяные чётки.
— Если умрёт — да, узы падут. Но если Хокон выживет — он отправится в Гэллоуэй. Как законный супруг. И под моим неусыпным надзором.
Взгляд конунга стал холодным и пронзительным, как зимнее море.
— Никаких «умрёт»... — отрезал он. — Мы не дадим этому свершиться. Не сейчас, когда мой замысел так близок к исполнению.
Отрик подошёл к тяжёлой дубовой двери. В этот миг он походил не на смиренного инока, а на старого ворона, что замер над полем грядущей битвы, предвкушая обильную жатву.
— Пора нам навестить его и узреть истину своими очами, — произнёс он, оборачиваясь. — Ты со мной, конунг?
В тишине каменных стен, казалось, со звоном натянулась новая, ещё более тонкая нить незримой паутины, связывающая жизни и троны.
Мойра.
Я вернулась в покои тихо, почти бесшумно, точно сама обратилась в ускользающую утреннюю тень.