Страница 50 из 115
Отрик обернулся к застывшему совету. — Отныне Гэллоуэй и Дания связаны кровью, и дитя, что взойдет от этого корня, будет нести в себе законное право обоих домов. Спор окончен. Воля Божья явлена.
Слова священника пали на головы лордов, точно свинцовые плиты. Свейн Вилобородый, гордо стоявший в центре зала, едва заметно улыбнулся, видя, как искусно Отрик перековал оковы плена в брачные цепи.
Мойра стояла неподвижно, чувствуя, как взгляды присутствующих обжигают её, точно калёное железо. Она помнила шёпот волхва, и эта горькая память была её единственным щитом в час, когда её честь и свобода приносились в жертву великой игре престолов.
Мойра.
«Вот я и жена постылого ярла».
Эти слова отдавались во мне глухим стоном, точно погребальный звон в сером тумане. Жена — по воле мужчин, по лукавому решению совета, по церковной печати, притиснутой к пергаменту без согласия моего сердца. Жена насильника, чьи руки всё ещё жгли мою кожу. Господи, укрепи дух мой, ибо плоть изнемогает.
Я сидела в покоях, что ныне отвели нам с Хоконом, и не смела даже кончиком пальца коснуться тяжёлых соболиных мехов на ложе. Комната дышала чуждым мне богатством: стены были задрапированы шерстяными тканями, где в затейливых узорах сплетались свирепые северные звери; на полу темнели шкуры медведей, а в углу высился сундук, изукрашенный резьбой. На дубовом столе теплилась свеча, и пламя её дрожало, словно само страшилось освещать это место.
После совета, где преподобный Отрик сплёл мои руки со сталью Хокона, меня безмолвно препроводили сюда. Мой отец, конунг Свейн и муж мой по принуждению остались за дубовыми дверями, дабы в кубках вина растворить условия брачного договора. Они спорили о приданом и землях так буднично, словно речь шла о мене скота. А я… я была той самой землей, которую они мерили шагами.
Внезапно дверь отворилась, и в покои вошла женщина в скромном чепце. Я вскрикнула, но в следующее мгновение сердце моё, оледеневшее от горя, пропустило удар.
— Агнес! — вырвалось у меня из груди.
То была моя верная служанка, прибывшая из родных туманов Гэллоуэя вместе с отцом. При виде её родного лица, хранившего запах домашнего очага и вереска, стены Стаффорда на миг перестали казаться мне каменным мешком. Мы бросились друг другу в объятия, и я зарылась лицом в её плечо, впервые позволив слезам пролиться.
— О, моя бедная девочка, — шептала Агнес, поглаживая мои растрепанные волосы. — Я здесь. Твой отец привёз меня, чтобы ты не была одна среди этих волков.
Радость от этой встречи была горькой, как полынь, но она дала мне силы выпрямить спину. Теперь у меня был свидетель моего горя и тайный союзник в этом логове врага.
Я прильнула к узкой щели окна. Ночь опустилась на замок тяжёлой саваном, и лишь мерный топот стражи внизу разрывал безмолвие, точно отсчёт времени до рассвета.
Только поутру я смогу вновь узреть лик отца. Только на заре — припасть к его ногам и выплеснуть всё, что выжгло мне душу. Я так долго пробивалась к нему сквозь штормы и мглу, перенеся и солёную ярость моря, и кандалы плена, и ледяное дыхание унижения. В каждой молитве я видела его дом как единственную пристань, где замолкнет страх. Я почти коснулась порога…
Но нас опередили. Конунг Свейн — человек с ледяным взором, в коем не сыскать ни тени гнева, ни капли жалости, лишь бесконечный, паучий замысел. Я для него не дева из плоти и крови, а лишь золотая нить, которую он вплетает в свой кровавый узор власти.
Я прижала ладони к груди, чувствуя, как сердце бьется пойманной птицей — часто, тревожно, надрывно. Отец не ведает всей правды. Он не знает, как я куталась в обрывки надежды среди чужих стен, как шептала его имя, замирая от каждого скрипа двери. Он увидит меня на свету дня — и, быть может, прочтёт всё в моих глазах без единого звука.
Но что, если цепи клятв уже сковали его руки? Если суровый долг рода окажется тяжелее, чем любовь к единственной дочери?
Я зажмурилась, страшась увидеть в темноте ответ. В тишине покоев лишь Агнес, замершая у очага, была немым свидетелем моей муки.
«Господи, дай мне мужество, если мне предстоит быть женой этого человека. И дай мне голос, чтобы завтра я сказала отцу правду».
Пламя лампы колыхнулось, и тень моя легла на стену — тонкая, дрожащая, но всё ещё стоящая прямо.
Я не знала, что принесёт утро.
Но знала одно: ночь я встречаю не как сломленная пленница, а как дочь своего отца.
Раздались тяжёлые, неверные шаги. Они глухо отдавались в коридоре, вязли в тишине, словно сам пол отторгал эту поступь. Я замерла, и сердце моё отчаянно забилось о рёбра, точно пойманная птица о железные прутья клетки.
Дверь распахнулась с резким, пугающим треском.
На пороге, заслоняя свет, высился Хокон. Хмель изрядно затуманил его взор, волосы в беспорядке падали на лицо, а пояс был небрежно ослаблен. От него веяло кислым элем и едким костровым дымом. Пошатнувшись, он ухватился за косяк, судорожно сжал дерево и сделал грузный шаг внутрь наших покоев.
— Что, — прохрипел он, и голос его, сорванный и густой, сочился затаённой злобой, — думала, шлюха… сбежишь от меня под крыло отца?
Он криво, по-звериному усмехнулся, и в полумраке блеснули его зубы.
— Я был слишком милостив к тебе в прежний раз… Помнишь, как жалила плеть Хельги? Ныне отведай моей…
Плеть с коротким, злым свистом рассекла воздух, но Хокон качнулся, едва удержав равновесие на слабеющих ногах. В этот миг во мне что-то оборвалось — последний узел, связывавший меня со страхом.
— Не подходи, ублюдок! — вскричала я, отступая к дубовому столу.
Он надвигался неумолимо — медленно, тяжело, как раненый, но всё ещё смертоносный медведь. Мои пальцы в слепом поиске нащупали на столе массивный кованый подсвечник. Холод металла обжёг кожу, даря внезапную решимость. Не рассуждая более, я вскинула тяжёлое навершие и со всей накопленной яростью обрушила его на голову врага.
Удар прозвучал глухо и страшно. В глазах Хокона на мгновение вспыхнуло изумление — почти детское, беззащитное. И он рухнул. Тяжело, бездыханно, сминая медвежьи шкуры своим телом.
Комнату затопила тишина — столь густая, что я слышала лишь свист собственного прерывистого дыхания. Я стояла, мёртвой хваткой сжимая металл, и не могла шевельнуться. «Убийце не будет прощения» — эта мысль обожгла сознание ледяным огнем. Если он мёртв, ни мой отец, ни лорд Корвид не защитят меня от Свейна и от беспощадного закона крови.
— Агнес! — сорванным шёпотом позвала я, бросившись к дверям.