Страница 49 из 115
Он обвёл присутствующих пронзительным взором, задержавшись на побледневшем лице Амлайба.
— Скажите мне, почтенные мужи: станет ли пленница хранить у самого сердца столь ценный дар своего мучителя? Станет ли она беречь кинжал, украшенный янтарными слезами, если бы он не был символом добровольного союза и разделённого пламени? Ложе было разделено, и этот клинок, этот утренний дар — безмолвный свидетель того, что принуждение здесь уступило место… согласию.
Слова Чёрного Ворона упали в тишину зала, точно капли яда в кубок. Хокон победно выпрямился, его глаза сверкнули торжеством хищника, почуявшего близость добычи. Амлайб же, глядя на кинжал своей дочери в руках священника, почувствовал, как мир вокруг него начинает рушиться, подточенный этой искусной ложью.
— У меня пока всё, — произнес он, пряча кинжал в широком рукаве. — Остальное — в тишине исповедальни, где лишь Бог будет нам судьей. Идем за мною, дева…
Он развернулся, и Мойра, чувствуя, как кольцо ловушки сжимается вокруг её судьбы, покорно последовала за чёрной фигурой в глубь тёмных коридоров Стаффорда.
В исповедальне царил удушливый полумрак, прорезанный лишь тонким лучом света, падающим из узкого оконца. Брат Отрик восседал за резной решеткой, его лицо скрывала глубокая тень, а голос лился мягко, точно обволакивающий елей.
—... Сын небесный зрит твоё сердце, дева, — продолжал он исповедовать, и слова его поплыли в тишине, подобно ладану. — Откройся Ему, ибо нет греха, что не омыла бы истинная скорбь. Скажи пред ликом Всевышнего: был ли иной муж, чьё дыхание ты делила, кроме ярла Хокона?
Мойра, коленопреклоненная на холодном камне, чувствовала, как дрожь сотрясает её плечи. В паре шагов от неё, за тяжёлой шпалерой в тайной нише, затаил дыхание Свейн Вилобородый. Он жадно ловил каждое слово, и в его глазах вспыхивал огонь триумфа.
— Нет, отец… — прошептала Мойра, и голос её надломился. — Только Хокон обладал мною в те долгие дни плена и это длилось меньше дня.
— И дитя, что ты носишь под сердцем, — Отрик подался вперёд, и его глаза за решёткой хищно сверкнули, — взошло ли оно от семени ярла? Был ли кто-то ещё, кто коснулся твоего ложа?
— Только один мужчина… и это Хокон, — ответила она, и эти слова, произнесённые в тишине святилища, прозвучали как окончательный приговор.
За стеной Свейн едва сдержал победный возглас. Теперь нити судьбы сплелись в идеальный узел: кровь Гэллоуэя и Дании соединилась, и закон он заставил быть на его стороне.
— Я отпускаю тебе грехи твои, дочь моя, — торжественно произнес Отрик, и рука его в чёрном рукаве совершила крестное знамение. — Ибо ведай: нет на тебе греха прелюбодеяния. Хокон — муж твой перед небом и людьми, и тому есть незыблемые свидетельства, кои я явлю в срок.
— Но я не могу… отче! — Мойра вскинула голову, в её глазах плеснулось отчаяние. — Я не могу звать его мужем! Сердце моё противится и хладно к нему, как камни этих стен!
Священник резко прервал её, и в его голосе больше не было елея — лишь ледяная сталь церковного владычества.
— Послушание — вот твоя добродетель, дева! Укроти свою гордыню. Дитя твоё зачато не в блуде, а в законном союзе, благословлённом свыше. На то есть воля Божья, и спорить с ней — значит спорить с самим Творцом!
Когда эхо исповеди ещё дрожало под сводами, Отрик властным жестом велел Хокону выйти из тени. Ярл ступил в круг света — тяжёлый, пахнущий морем и железом, с торжествующим огнём в глазах.
— Подойди, сын мой, — пророкотал Черный Ворон, и голос его наполнился сакральной мощью. — Ибо то, что свершилось в тайне и страсти, ныне должно быть запечатлено пред ликом Неба.
Он заставил Хокона встать подле Мойры. Дева казалась хрупким стеблем рядом с вековым дубом, её пальцы ледяным холодом коснулись горячей ладони северянина. Отрик накинул на их соединенные руки край своей чёрной столы, символизируя нерасторжимые узы.
— Властью, данной мне Святой Церковью и покровительством Личфилдского епископства, я подтверждаю союз сей! — возгласил он, и слова его ударили в стены, точно молот о наковальню. — Что Бог сочетал в испытаниях и плоти, того человек да не разлучит.
Он возложил руки на их головы, и в этот миг древний обряд превратил пленницу в законную супругу, а похитителя — в полновластного хозяина её судьбы.
— Объявляю вас мужем и женою перед миром и небесами!
У Мойры закружилась голова. Стены капеллы поплыли перед глазами, душный воздух сдавил грудь, и в душе её поднялся неистовый протест. Но в этот миг, сквозь гул в ушах, до неё донёсся далёкий, рокочущий голос волхва из земель Руси. «Не противься постылому… прими свою долю, ибо в ней сокрыто величие твоего рода».
Слова старца, пахнущие горькой полынью, утихомирили бурю в её сердце. Она бессильно склонила голову, принимая рок, который уже накинул на неё свою золотую сеть, но сердце её превратилось в холодный камень.
Свейн Вилобородый, наблюдавший за этим триумфом из тени, медленно кивнул: теперь замок Стаффорд стал свидетелем рождения союза, который перекроит карту Севера.
Двери зала распахнулись с тяжёлым стоном, и брат Отрик вошёл в круг света, ведя за собой Мойру и Хокона. Дева ступала безвольно, точно тень, а её бледное лицо казалось высеченным из холодного алебастра. Священник замер во главе стола и, воздев руки, заставил умолкнуть даже ропот пламени в очаге.
— Свершилось! — провозгласил Чёрный Ворон, и голос его, исполненный грозной власти, ударился о своды. — Тьма сомнений рассеялась пред светом исповеди. Небо приняло покаяние и явило нам правду, сокрытую от глаз суетных.
Он обвёл присутствующих тяжёлым, торжествующим взором, задержавшись на окаменевшем лице Амлайба и замёршем Эдварде Корвиде.
— Пред лицом Всевышнего дева открыла сердце: ложе было разделено, и плод, что ныне зреет в её чреве, зачат от семени ярла Хокона. И нет в том греха блуда или позора прелюбодеяния!
Ропот возмущения захлебнулся, когда Отрик ударил ладонью по столу, где всё ещё мерцал драгоценный кинжал со «слезами Фрейи».
— Ибо ведайте все: союз сей — законен пред небом и людьми! Имеются свидетельства и обеты, данные в землях северных, кои скрепляют их узы нерасторжимой цепью. Хокон — не пленитель, но супруг, избранный провидением для дочери Гэллоуэя. Дитя их — не бастард, но законный наследник двух великих кровей, и на то есть воля Божья, коей не властен противиться ни один смертный!