Страница 51 из 115
Служанка, бледная как полотно, метнулась в покои. Мы вместе склонились над поверженным ярлом. Мои дрожащие пальцы коснулись его шеи. Кожа была горячей. Под ними едва уловимо, но верно толкнулась жилка.
— Жив… — выдохнула Агнес.
Напрягая все силы, мы перетащили его безвольное, свинцовое тело на постель. Я приложила край ткани к его лбу, унимая кровь. И вдруг он простонал — глухо, невнятно. Его веки дрогнули, приоткрывая затуманенные очи, и он заговорил. Слова лились быстро, сбивчиво, на языке, которого я никогда не слышала от данов.
Речь была странной, с иными ударениями, но в её ритме почудилось нечто знакомое… нечто, напоминавшее говор Степана, моего побратима с Ладоги.
Я замерла. Хокон продолжал бормотать, словно обращался к кому-то незримому в далёких краях. В его слабом голосе более не было угрозы — лишь спутанная, человеческая боль. Я смотрела на того, кого ненавидела и кого едва не лишила жизни, и не понимала что теперь будет.
«Я не убила его. Главное он жив…»
Агнес, чьи пальцы всё ещё подрагивали, внезапно перехватила мой взгляд. В её глазах, обычно кротких, сверкнула решимость старой кормилицы, готовой на всё ради своего дитяти. Она вытерла тряпицей кровь с холодного металла подсвечника и затем порывисто сжала мои ладони.
— Слушай меня, — зашептала она, и голос её был твёрд, как прибрежная скала. — Забудь про этот удар. Выкинь его из головы. Скажем всем, что он таким и пришёл. Пьяным в дым, в крови и беспамятстве... Притащился из зала, где делил кубки с ярлами, уже помеченный чьей-то сталью. А мы ничего не знаем и ничего не видели. Мы лишь уложили его, как добрые христианки. Поняла меня, моя ягодка?
Я смотрела на неё, ловя каждое слово, как спасительную нить. Ложь Агнес ложилась на душу прохладным пластырем. Если в замке, полном хмельных воинов и затаённых обид, ярл получил рану — кто усомнится в случайной драке?
— Да, — выдохнула я, чувствуя, как оцепенение отступает. — Он пришёл сам. Весь в крови. Мы только обмыли ему чело.
Агнес кивнула и принялась споро приводить покой в порядок, пряча подсвечник и затирая капли на полу. А Хокон продолжал метаться на ложе, и его чужеземная речь сплеталась с воем ветра за окном.
— Живи, ярл, — прошептала я, глядя на его бледное лицо. — Живи, чтобы завтра я могла солгать тебе в глаза.
Ночь тянулась бесконечно. Мы сидели у его изголовья, как две тени, охраняющие свою страшную тайну.