Жена криминала

Глава 18

Полина

Как только машина тормозит в подземном паркинге, я тянусь отстегнуть ремень безопасности.

Мне нужно выйти. Нужно что-то сделать, иначе я просто сойду с ума.

Как это не случилось раньше — не знаю. Остаток вечера превратился в одно сплошное серое пятно. Я даже не помню, захотел ли кто-то из гостей приобрести одну из картин или нет.

Перед глазами стоит Витя. Я снова и снова вижу, как его уводят, но ничего не могу сделать. Даже элементарно попытаться задержать.

— Сидеть, — приказывает Савелий, когда я тянусь к дверце.

Игнорирую и всё-таки выхожу.

Кажется, это впервые, когда я так открыто ему не повинуюсь.

У меня страшно дрожат ноги. Я на ходу снимаю туфли и касаюсь босыми пятками прохладного бетонного пола паркинга. Моментально вся покрываюсь неприятными колючими мурашками.

Позади с грохотом захлопывается дверца автомобиля. Тяжёлые быстрые шаги догоняют меня.

Савелий рывком разворачивает меня к себе лицом и отвешивает пощёчину. До того сильную, что во рту тут же взрывается металлический привкус крови. Несколько секунд я ничего не вижу, а в ушах начинает звенеть.

Где-то глубоко в сознании я догадывалась, что он захочет на мне оторваться. Кудашевский чувствует свою правоту и теперь преподаёт урок бестолковой дуре. Только делает это за дверью своей — такой с виду идеальной, роскошной, а внутри давно напрочь прогнившей — жизни.

— Ты не услышала, что я тебе сказал? — цедит сквозь зубы и встряхивает меня, схватив за плечи.

Картинка немного проясняется. Я поднимаю взгляд и немо смотрю на суровое разъярённое лицо. И это тоже можно отнести к категории «впервые». Потому что прежде Савелий тщательнее скрывал свои эмоции, и мне приходилось считывать их лишь по едва различимым намёкам.

Это не к месту и вряд ли адекватно с моей стороны, но я даже испытываю какую-то извращённую гордость за себя. Пробила броню в этом отморозке. Надо же. Далеко пойду.

— Услышала, — улыбаюсь сквозь кровь на губах.

Водитель молчаливой тенью наблюдает за нами. Я знаю, что в случае чего он мне не поможет, потому что предан своему… не начальнику — нет. Хозяину. Все здесь преданы своему хозяину. И будут на его стороне, несмотря ни на что.

— Слишком много я дал тебе свободы. Но это поправимо.

Я не дёргаюсь в стальной хватке Савелия, понимая, что это просто бессмысленно. Если бы не Снежка, то я ещё на выставке сделала бы всё, чтобы уйти вслед за Витей. Но это непозволительная для меня роскошь.

Господи, что теперь с ним будет?!

Мой воспалённый от происходящего мозг наотрез отказывается принять мысль, что Зиму могут просто… убить.

— Закуешь меня в цепи?

— Да. Для начала.

По виду и тону голоса Кудашевского никогда в жизни не скажешь, что он шутит. Его слова — не угроза, а констатация факта.

Медленно сглатываю. Тело пробивает нервная дрожь. Я выпускаю из рук обувь и понятия не имею, что делать дальше. Чувствую себя какой-то онемевшей, замёрзшей и… сломанной.

— Ребёнка ты не увидишь, — каждое слово Савелий произносит с уже привычной холодностью и безапелляционностью.

Его предупреждение вырывает из меня невидимую чеку, и я окончательно теряю над собой контроль.

— Нет! Пусти меня! Ты не посмеешь! Урод! Я ненавижу тебя! Ненавижу!

Пытаюсь ударить Кудашевского, но он ловко уворачивается от моих жалких попыток, а затем отвешивает ещё одну пощёчину. На этот раз я не удерживаюсь на ногах и падаю на холодный бетон.

Перед глазами плывёт. Я только вижу до блеска начищенные белые лоферы и плюю в них кровавой слюной.

Пытаюсь встать. Но не получается. Тело окончательно перестаёт меня слушаться, однако я не могу так просто сдаться.

Вдруг пространство паркинга заполняет гул ещё одной машины. Блеск её фар на секунду ослепляет меня и дезориентирует.

Смаргиваю — и вижу, как наружу выходит знакомая тонкая фигурка.

Симона.

Она резко останавливается, когда видит… нас.

Тянусь пальцами стереть кровь с губ и носа.

— Папа… — выдыхает Симона, так и продолжая стоять на одном месте.

— Убери её отсюда, — приказывает Кудашевский.

Я не понимаю, о ком именно идёт речь, пока ко мне не подходит водитель и с лёгкостью не поднимает меня на руки.

— Убери и запри, — летит нам в спину.

— Папа, что происходит?! — доносится до меня испуганный голос Симоны.

Водитель заносит меня в дом. Я, совершенно не соображая, что делаю, пытаюсь вывернуться из его рук. Но мужчине достаточно что-то зажать у меня на загривке, чтобы я провалилась в полуобморочное состояние.

На краю сознания мелькает мысль, что это не тот водитель, который прежде возил меня и видел Зиму. Что с ним сделал Кудашевский? Убрал? Убил?

Прихожу в себя, находясь в тесной комнатушке, похожей на подсобное помещение. Здесь темно и холодно.

Наощупь, хватаясь за стену, поднимаюсь, пробираюсь вперёд и едва не расшибаю лоб о закрытую дверь. Колочу в неё, дёргаю за ручку, но ничего не помогает.

Меня заперли.

Плевать. Правда, плевать. За себя я не боюсь, а за Снежку… От одной только мысли, что этот ублюдок может причинить ей вред, я просто сатанею от злости. Пусть только попробует. Я его сама уничтожу. Удавлю собственными руками — пусть это будет последнее, что я сделаю в своей никчёмной жизни.

Но меня никто не слышит. Или просто делают вид.

Я молочу дверь кулаками долго и до боли в каждом суставе. А затем горло внезапно сдавливают слёзы, и я, всхлипывая, медленно оседаю на пол, путаясь в складках своего длинного вечернего платья.

Жмусь горячим лбом к прохладному дереву двери и прикрываю глаза.

Скребусь ногтями скорее из тупого упрямства, чем в ожидании, что это хоть как-то поможет.

Сколько я здесь нахожусь — непонятно. По ощущениям, пару часов. В реальности может быть гораздо больше.

Слёзы высыхают. В голове пусто. Я почти не двигаюсь, но резко отползаю назад, когда слышу снаружи непонятный шум.

Кто-то щёлкает выключателем. Внизу под дверью вспыхивает полоска света. Она кажется такой яркой, что глазам становится больно. Я закрываю лицо рукой, когда дверь открывают и свет заливает меня с головы до ног.

— Поля, Полина… — слышу тихий дрожащий шёпот. — Скорее выходи, пока папы дома нет.

Я не могу подняться. Тело бьёт такая крупная дрожь, что зубы начинают звонко отстукивать чечётку.

— Давай, по чуть-чуть, — приговаривает Симона и помогает мне встать.