Страница 30 из 83
Глава 21
Потолок белый. От него щиплет глаза. Слишком яркий, после темноты в которой я была.
Это первое, что я вижу, когда сознание медленно и неохотно возвращается ко мне.
Белый потолок. Ровный свет. Никакого индиго, никакого багрового, от которого пульсировало в висках, просто белый, холодный, почти милосердный.
Я лежу.
Камера небольшая, но каждый её сантиметр работает. Прозрачные стенки по бокам светятся изнутри мягким голубоватым светом. По всему телу приклеены датчики. Тонкие, едва ощутимые, они прилипли к коже на висках, вдоль ключиц, на запястьях, по рёбрам. От каждого тянется тончайшая нить к общей панели над головой, и там разные цвета.
Десятки показателей, каждый светится своим оттенком.
Пульс — ровная зелёная линия, спокойная, почти убаюкивающая.
Давление — бледно-жёлтое, чуть выше нормы.
Нейронная активность — синяя, пульсирующая, с редкими тёмными всплесками.
Что-то тревожно-оранжевое у левого края панели, я не знаю, что именно, и почему-то не хочу знать.
Одежда на мне другая. Лёгкая, почти невесомая. Несколько широких полосок плотной ткани, охватывающих тело так, чтобы датчики имели доступ к коже. Никаких пуговиц, швов, лишних слоёв.
Просто функционально. Я бы почувствовала себя уязвимой, если бы у меня были силы чувствовать что-либо вообще.
Я поворачиваю голову.
И вижу Харда.
Он стоит спиной ко мне, у рабочего стола Ару, и говорит. Вернее, почти не говорит. Его плечи подняты, напряжены так, что даже под тканью парадного кителя это видно. Он резко, отрывисто жестикулирует, что совсем на него не похоже. Я никогда не видела, чтобы Хард жестикулировал. Он всегда неподвижен.
Всегда — как скала.
Сейчас — нет.
Ару стоит напротив него, прямой, невозмутимый, но я замечаю, что-то в его синтетических чертах сдвинулось. Едва уловимо. Почти незаметно для того, кто не знает, куда смотреть.
— Транквилизатор класса «Велар», — говорит Ару ровно. — В сочетании с тремя компонентами мягкого нейротоксина. Каждый из них по отдельности безвреден для большинства известных видов. Даже вместе, допустимы как часть некоторых ритуальных напитков.
— Но не для неё, — перебивает Хард. Голос его низкий, почти не повышенный. Но в нём что-то такое, что заставляет воздух в комнате казаться плотнее.
— Но не для неё, — соглашается Ару. — Её организм никогда не встречал подобных токсинов. Иммунная система не имела времени выработать ответ. Нервная система приняла удар на себя. Когда она пришла ко мне, — короткая пауза, — паралич составлял девяносто два процента от критического порога.
Хард молчит секунду.
Потом его рука резко сметает со стола несколько приборов. Они падают с грохотом, рассыпаются по полу. Один катится до самой стены.
Ару смотрит на них. Потом переводит взгляд на Харда.
— Продолжай, — говорит Хард.
— Её спас абсорбирующий жучок. Тот, что был введён ещё на корабле. — Ару поднимает взгляд. — Протокол первичной адаптации. Стандартная процедура для существ, впервые прибывающих на Зардак. Он предназначался для нейтрализации местной микрофлоры, пыльцы, атмосферных токсинов лёгкой степени. Никто не рассчитывал на то, что он столкнётся с подобной комбинацией агрессивных веществ. Но он замедлил распространение яда в крови достаточно, чтобы она успела дойти до меня.
Я машинально поднимаю руку. Касаюсь сгиба локтя.
Рана заклеена так чисто, аккуратно, почти незаметно. Никаких следов крови. Никаких следов того, что я сделала сама, в коридоре, сама того не понимая. Но я помню. Я отчётливо помню кровь на коже. Много, слишком много, и то, как это было почти красиво в своей жуткой честности.
Под заклейкой маленький бугорок. Едва ощутимый. Горошина.
Вот значит, что это было.
Оно просто сидело там и делало своё дело. Тихо. Без объявлений. Спасало мне жизнь, пока я расцарапывала кожу своими ногтями.
— Я сделал всё возможное, — продолжает Ару. — Но вынужден предупредить: дозы нейтрализатора, которые мне пришлось применить, на верхней границе допустимого для её физиологии. Дальнейшее воздействие подобного характера может дать непредсказуемые последствия. Её организм не выдержит. Он работает по другим законам. Я не могу гарантировать тот же исход в следующий раз.
— Следующего раза не будет, — чеканит холодно Хард.
Голос абсолютно ровный. Именно поэтому от него холодеет внутри.
Я смотрю на Ару и вижу то, что, кажется, вижу впервые — растерянность. Не человеческую, не живую, но что-то похожее на неё. Лёгкий наклон головы. Пауза на долю секунды дольше обычной. Для него, для существа, которое никогда не удивляется — это почти крик.
— Хард, — говорю я.
Голос выходит тихим. Надломленным. Оба разворачиваются мгновенно.
Ару фиксирует показатели. Хард смотрит на меня короткую секунду, не больше, и этого достаточно, чтобы я поняла: он видит всё. Цвет моего лица. Как я держу руку. Что я не сплю уже какое-то время и просто молчала.
Он подходит к камере. Прикладывает палец к боковой панели. Короткий сигнал, щелчок и прозрачная стенка плавно уходит вверх. Холодный воздух лаборатории касается кожи, я невольно ежусь.
Хард осматривает меня. Методично, внимательно, взгляд по датчикам, по панели показателей, потом снова на меня. Он не торопится. Проверяет сгиб локтя, заклейку, кожу вокруг. Воспаления нет. Приподнимает моё запястье двумя пальцами, смотрит на пульс, хотя пульс и так светится зелёным у меня над головой.
Я молчу. Он тоже.
Потом он снимает перчатку. Убирает в карман кителя и касается моего лица.
Пальцы холодные. Или это я горячая, не знаю. Он проводит ими по скуле, вдоль линии челюсти, едва касаясь. Проверяет температуру. Реакцию. Я говорю себе, что именно это он делает, просто проверяет.
Я закрываю глаза.
Не специально. Просто закрываю, потому что иначе не могу, когда он рядом. Тело решает само, раньше головы. Что-то внутри отпускает. Тугой узел под диафрагмой, который я тащила весь вечер, вдруг становится чуть меньше. Я не двигаюсь. Просто лежу с закрытыми глазами, и его пальцы на моей щеке, и я не хочу, чтобы это заканчивалось.
Я знаю, что он это видит.
Я знаю, что ему нравится это видеть.
И почему-то именно сейчас, на грани между «жива» и «едва», у меня нет сил притворяться, что это не так.
Он убирает руку. Надевает перчатку обратно, медленно, тщательно, каждый палец на месте. Как будто возвращает себя на место. Застёгивает. Готово.