Страница 24 из 83
Глава 15
Я больше не выхожу из своих покоев без крайней необходимости.
Каждый раз, когда в коридоре слышатся тяжёлые шаги или воздух вдруг становится плотнее, я замираю. Сердце колотится так, будто хочет вырваться.
Хард приходит всё реже, но каждый его визит — это пытка. Он стоит в дверях, смотрит на меня долго и тяжело, будто пытается прочитать то, что я прячу за молчанием.
Его пальцы иногда касаются моего плеча или подбородка. Прикосновения лёгкие, но уверенные. Реакция тела меня ужасает, но я ничего не могу с собой поделать.
Кожа покрывается мурашками, дыхание сбивается, внизу живота разливается тёплый, стыдный жар. А в глазах у меня страх. Я знаю, что он его видит. И всё равно не могу его спрятать.
Вейран приходит тогда, когда Харда нет рядом. Он точно знает его расписание, поэтому рассчитывать на случайность, это глупо.
Сегодня он снова здесь. Садится напротив меня, улыбается той самой мягкой, почти отеческой улыбкой, и от этой улыбки у меня по спине ползут мурашки. Потому что я уже знаю, что за ней всегда что-то спрятано.
Жестокая реальность куда я попала.
— Зардак — это не просто планета, Луна, — говорит он ласково, будто рассказывает сказку на ночь. — Это организм. Живой. Дворец дышит вместе с ним. Стены здесь не просто камень, они помнят каждое решение, принятое за тысячу лет. Каждый лорд, который правил до Харда, знал: слабость на троне означает смерть для всего рода. Поэтому правила жёсткие. Нарушение — смерть. Сострадание — роскошь, которую себе могут позволить только слабые миры.
Он наклоняется ближе. Голос остаётся нежным, но каждое слово режет глубже.
— Ты видела крыло. Ты видела, что там происходит. Это не жестокость. Это необходимость. Если династия угаснет, то планета погрузится в хаос. Пограничные миры уже чувствуют слабину. Они пробуют на прочность границы. А Хард… он делает то, что должен. Даже если это ломает всё живое вокруг него.
Я молчу. Внутри всё дрожит. Красивая картинка Зардака, которую я видела в первые дни, трещит по швам. Я вспоминаю девушек, их пустые глаза, их тела, подключённые к машинам. Вспоминаю, как Хард смотрел на меня вчера, внимательно, почти жадно. И теперь я не знаю, было ли в этом взгляде хоть что-то человеческое.
— А если я не хочу быть частью этой необходимости? — говорю я тихо. Голос всё-таки предаёт меня, в нём слышится дрожь.
Вейран смотрит на меня секунду. Улыбка на его губах, словно приклеенная.
— Хочешь ты этого или нет, уже не имеет значения, — отвечает он спокойно, почти мягко, словно объясняет очевидное ребёнку. — Ты здесь. А значит, ты уже часть системы. Вопрос только в том, какую роль ты займёшь: по собственной воле или потому что у тебя не останется выбора.
Я резко встаю. Колени дрожат, но я не даю себе сесть обратно.
— Это угроза?
— Это реальность, — говорит он, не поднимая голоса. — Сядь, Луна. Я не враг тебе. Я пытаюсь тебя подготовить. Те, кто приходил до тебя, они не были готовы. И ты видела, что с ними стало.
Давление становится невыносимым.
Сегодня вечером, когда робот-компаньон тихо жужжит в углу, корректируя мой пульс, я встаю и говорю ровным голосом:
— Я хочу навестить Ару. Анализы показывают начальную стадию стресса. Он должен проверить меня.
Панель на стене мигает зелёным. Робот одобрительно кивает. Центральная система принимает объяснение. Ару действительно в курсе моего состояния. Дверь открывается.
Я выскальзываю в коридор.
Моя ложь, это единственный шанс выбраться из этих идеальных стен.
Дворец Зардака живой.
Стены медленно пульсируют, будто дышат. Сверкающие панели следят за мной тысячами невидимых глаз, переливаясь мягким серебристым светом. Пол под ногами чуть пружинит, реагируя на каждый шаг. Воздух здесь чище, чем на Селене-4, но тяжелее. Он обволакивает кожу, словно хочет запомнить каждое моё движение.
Я иду по коридорам, которые раньше видела только в сопровождении. Всё вокруг завораживает и пугает одновременно. На моей планете ничего подобного не было. Там, ржавая пыль, потрескавшиеся стены, люди со шрамами, кашлем и кривыми улыбками. Здесь — идеальность. Холодная, безупречная, пугающая.
Мне попадаются мужчины в чёрных и красных броне-комбинезонах. На груди у каждого тонкая переливающаяся полоса, будто живая ртуть течёт под прозрачной бронёй.
Они двигаются бесшумно, идеально синхронно. Их глаза пустые, холодные. Ни тепла, ни любопытства. Только расчёт. Они мельком смотрят на меня и проходят мимо, словно я часть интерьера.
Я иду за ними. Машинально. Потому что не могу отвести взгляд.
Под бронёй видна каждая мышца, каждый изгиб тела. Они притягательные. Опасно притягательные. Но в этой красоте нет жизни. На Селене-4 люди были неидеальными: шрамы, болезни, кривые зубы, хриплые голоса. Но за всем этим было сострадание. Поддержка. Мы держались вместе, потому что иначе пыль и холод убили бы нас всех.
Здесь же идеальность прячет равнодушие. Они красивые. Но они не живые.
Мужчины сворачивают за угол. Я следую за ними.
Но стоит мне завернуть, как я натыкаюсь на тупик.
Стена гладкая, серебристая, без единого шва.
Я оглядываюсь. Они будто испарились.
И в этот момент стена передо мной становится прозрачной, превращаясь в истлевшую, испещрённую дырами ткань. Из проёма медленно выезжает круглая платформа, заваленная искорёженными, оплавленными, рваными обломками. От некоторых поднимается тонкая струйка полупрозрачного дымка.
Я пользуюсь моментом и проскальзываю сквозь несколько крупных дыр. Кожу неприятно пощипывает, будто тысячи мелких иголок разом вонзились мне в кожу, но через минуту болезненное ощущение проходит. Странно. Обычно, всё происходит незаметно.
За стеной огромное помещение.
Здесь много народа. Высокие, широкоплечие военные в полной броне. На запястьях и до локтей широкие накладки с множеством девайсов. Я прячусь в небольшом углублении рядом с полуколонной и замираю, стараясь дышать тише.