Страница 40 из 338
Двор прибрали. Тщательно, с дотошной любовью к порядку.
Только два предмета остались на своих местах во всём этом мёртвом великолепии: неподъёмная плита на колодце — и шестьдесят восьмой. Он сидел, неловко привалившись к каменному венцу, запрокинув голову к небу, в точности как сидел. И его личная, узкая полоса выглаженного песка была не тронута. Наша таинственная уборщица обошла мёртвого человека брезгливой стороной. Тушу твари она забрала, зловонную кровь стёрла без следа, а его — нет.
— Тебя тут, я погляжу, уважают, — сказал я ему очень тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Или брезгуют. Ты уж не обессудь, дружище, не обижайся. Я в местных обычаях пока не разобрался.
По спине у меня, прямо под грязной рубашкой, ходил холодный, колючий сквозняк, и я его не гнал прочь: пусть ходит, он сейчас по делу, отрезвляет. Город, который сам прибирает за собой, забирая трупы монстров и выглаживая дворы, — это город, в котором кто-то живёт. Кто-то очень большой, сильный и болезненно аккуратный. Просто живёт он совсем не так, как мы с шестьдесят восьмым, и я очень, предельно искренне надеялся не выяснять в ближайшее время, как именно.
Однако работать надо было всё равно. Жажде, раскалёнными когтями грызущей моё горло, было абсолютно плевать на загадки, невидимых уборщиц и выглаженный песок. Она требовала своего.
За рычагом я сходил на самый отшиб города, к своему старому сараю без крыши. Ещё в ту, первую, страшную ночёвку я приметил там отличный дверной брус — длинный, толстый, в полтора моих роста. Совершенно сухой, но на удивление крепкий: старая глина с него давно осыпалась, обнажив серую, как камень, древесину, а сердцевина звонко гудела под ногтем, не крошась. Выломать его из стены одной здоровой рукой и левой, которая после укуса всё ещё годилась только на четверть нормального хвата, оказалось каторжной работой на добрую половину «утра». Я раскачивал упрямую стойку, расшатывал пересохшее глиняное гнездо у основания, упирался здоровой ногой в крошащуюся стену и ругался ядовитым, злым шёпотом на трёх языках. Два из них я, кажется, выдумал прямо там, на месте, от натуги. Когда брус наконец сдался и с протяжным сухим хрустом подался, я сел вместе с ним прямо в пыльный песок, в обнимку, тяжело дыша. Какое-то время мы так и лежали вдвоём и тупо смотрели в низкое серое небо. Хорошее было мгновение. Тихое. Если подумать, с этим брусом мне вообще везло в жизни куда больше, чем с большинством двуногих.
Тащить его к колодцу пришлось волоком, через две пустые, гулкие улицы. Я обмотал толстый конец оторванной от рубахи тряпкой, чтобы он не гремел предательски по каменным плитам, перехватил его ремённой вязью, снятой с костяка — вот и пригодилась снасть, в первый же день, окупила себя с лихвой. И всё равно, каждые десять шагов я замирал, вжимаясь в холодные стены, и слушал. Город молчал в ответ. Город слушал меня. Мы делали это по очереди, играя в какую-то жутковатую игру, и я начинал к такому распорядку понемногу привыкать.
Добравшись до колодца, я первым делом примерился, сбросив свою тяжёлую ношу. Массивная плита лежала краем на самом каменном венце, и между ней и холодным камнем зияла кривая щель — в палец толщиной, не больше. Брус в эту щель входил, я проверил: с трудом, с натужным скрипом обдирая бока, но протискивался. Дальше начиналась простая, как удар кулаком, наука. Та самая, про которую мне когда-то толковала Сандра со слов своего покойного брата: рычаг любит длинное плечо. Подложить под брус подходящий камень-опору, просунуть конец в щель, налечь на дальний край всем своим весом, вдавливая его в землю, — и тяжеленная плита должна пойти вверх. Деваться ей будет просто некуда.
Первая попытка вышла комом, позором на мою преждевременно седую голову. Я торопливо завёл брус в щель и налёг на него грудью без всякой опоры, по-глупому, надеясь на дурную юношескую силу. Старое дерево только упруго спружинило, застонав натужно, плита даже не шелохнулась, презрительно оставшись на месте, а острые края щели сжевали край моего бруса в мелкую труху. Рычагу нужна точка, дубина ты лоденская — наука покойного Михеля, пересказанная Сандрой, всплыла в голове её ровным, безразличным голосом, звучащим в такт дорожным стыкам: «Камень стонет туда, куда упадёт; подкладывай опору под самый груз, не ленись».
Я послушно подложил гранёный, тяжёлый обломок — мой старый боевой камень, которым я когда-то промахнулся по твари, пригодился и тут. Подбил его пяткой вплотную к каменному венцу, чтобы не скользил на гладком. Завёл сжёванный конец бруса заново, поглубже, под самое каменное брюхо плиты, упёрся ботинками в песок и повис на дальнем конце, вкладывая в рывок весь свой скудный вес и всю накопленную злость.
Плита пошла.
Честное слово, она пошла. Тяжело скрипнула, словно жалуясь на грубое обращение, и приподнялась над венцом на палец, затем на полтора. Из расширившейся щели мне в лицо дохнуло настоящим, глубоким подвальным холодом. Влажным, густым, пахнущим мокрым камнем и спасительной глубиной. У меня от этого запаха чистой воды так свело челюсть, что заныли зубы.
А потом моя левая рука сказала своё тихое «всё». Повреждённые пальцы разжались сами собой, не выдержав чудовищного напряжения. Брус выстрелил вверх, больно ударив меня по рёбрам, плита рухнула обратно с коротким, гулким ударом, отбившим мне ладонь, и я тяжело осел на плиты рядом. Сидел, баюкая пульсирующую болью левую руку на животе, и хватал ртом сухой воздух. Звук удара камня о камень ушёл гулять по мёртвому городу, отражаясь от пустых стен. Я слушал его, замерев, до последнего, самого слабого отзвука. Долго слушал, забыв про ноющие рёбра. Никто не пришёл бить меня по голове за поднятый шум.
Стиснув зубы, я попробовал ещё дважды, с перестановками. Совал рычаг глубже, рискуя его намертво защемить. Перекатывал камень-опору, ища лучший угол для упора. Заводил брус с другого края венца, где щель казалась чуть шире. На третьей, самой отчаянной попытке догадался подкладывать в расширяющуюся щель мелкие плоские черепки по мере подъёма — самодельные клинья, чтобы неподъёмная плита не садилась обратно до самого конца, когда силы кончатся. Выиграл таким образом жалкие полпальца зазора. Плита теперь висела, тяжело опираясь на мои хрупкие клинья. Из щели ощутимо тянуло восхитительным холодом и водой, и где-то далеко внизу, во мраке колодца, гулко капнуло.
Один раз. Плюх. Это было слишком громко для такой малости, звук ударил по натянутым нервам почище городского набата.