Воины сновидений 1

Понимаете? Огромный камень стоял совершенно нетронутый, ни единой царапины на боку, а песок вплотную к нему был выглажен ровной, идеальной дугой. То, что оставляло эту широченную дорогу, прекрасно видело, куда оно идёт. Или знало это заранее.

И при всём при этом — я не поленился, обошёл проклятую полосу из конца в конец, рискуя в любую секунду наткнуться на её хозяина — нигде, ни в одном месте на её лоснящейся поверхности не было ни единого следа того, кто её оставил. Ни отпечатков когтистых лап, ни борозд от тяжёлого брюха, ни глубокой колеи от волочащегося хвоста. Ни-че-го. У этого гигантского следа не было шагов. Просто выглаженный прессом песок.

Что-то здесь ходило и стирало. Стирало следы живых — мои грубые солдатские ботинки и мягкие обмотки моего маленького провожатого. Делало это обстоятельно, без суеты и спешки, как нанятая за мелкую монету уборщица выметает мусор после закрытия грязного кабака.

Зачем кому-то стирать следы в пустой пустыне? Я знал два ответа, оба сугубо дворовые, выученные ещё в раннем детстве. Стирают за собой — чтобы не нашли и не вздёрнули на ближайшем суку. И стирают за другими — чтобы не нашли другие, более сильные стервятники. Кто в этой бескрайней пустоши мог искать нас по следам? И кого наша старательная уборщица решила оставить с носом, лишив добычи?

Думать об этом было одновременно очень страшно и совершенно бесполезно. Мой самый нелюбимый сорт вопросов, от которых только ноет голова и противно сосёт под ложечкой.

Был и третий ответ, совсем уж нехороший, отдающий откровенным безумием, и он пришёл мне в голову, когда я уже выпрямился, разминая затёкшие колени. Так стирают написанное. Будто мы с маленьким провожатым были досадной ошибкой, грязной кляксой в чужой, чистовой тетради, и кто-то большой и аккуратный просто прошёлся по странице огромным ластиком, возвращая всё в первозданный, чистый вид. Я мысленно приказал этому ответу заткнуться и встать в самый конец очереди. Очередь из страшных мыслей в моей голове уступала по длине разве что лоденской очереди за бесплатной похлёбкой в голодный год.

И тут полоса передо мной шевельнулась.

Не ветер — ветра в Песках не водилось вовсе, воздух стоял неподвижно. Сам край выглаженного песка пополз вперёд, удлиняясь прямо у меня на глазах, вминая в матовый блеск ещё пядь барханного склона. Медленно, ровно, без единого звука. Оно работало прямо сейчас. Здесь. В двух шагах от меня.

Подумать я не успел — тело решило само, как тогда, на крик сорок первого. Копьё в правой руке метнулось вперёд, и я с яростным выдохом всадил жало в наползающий край полосы — туда, где должно было быть хоть что-то: спина, бок, хребет, любая твёрдая плоть, которую можно проткнуть остриём.

Жало вошло в песок. И не встретило ничего.

Ни хруста пробиваемого панциря, ни упругого сопротивления хитина, ни мягкого, податливого мяса. Остриё ушло в выглаженную крупу, как в воду, как в глухую пустоту, — и там, под ней, не было никого. Только песок. Холодный, плотный, мёртвый песок, который сам себя гладил и полз дальше, не заметив ни меня, ни моего отчаянного удара. Полоса спокойно обтекла торчащее из земли древко, как ручей обтекает камень, выгладила песок вокруг него — и потекла себе дальше, к следующему валуну, огибать.

Я выдернул жало и попятился, чувствуя, как по хребту растекается ледяная жуть — совсем не та, что нападала при виде бронированного скорпиона или хищной борозды. Тех можно было ударить. У тех было тело, было уязвимое место, был шов, в который с хрустом входит остриё. А это бить было некуда. Нечего. Враг без тела, без хребта, без пульсирующего горла. Копьё, которым я так гордился со вчерашнего дня, вся моя добытая кровью длина и острая бронза — против него они стоили ровно столько же, сколько голые кулаки против слепой борозды. То есть нисколько.

Руки чесались хоть что-то сделать — ударить, достать, проткнуть насквозь, — а доставать было нечего. И впервые мне в голову заползла нехорошая, стылая мысль. О том, что острого края, длины и злости тут, в Песках, мне однажды не хватит. Что против иных здешних тварей понадобится что-то совсем другое — чему у меня пока нет ни оружия, ни названия, ни даже самой смутной догадки.

Я переступил оставшуюся за ней полосу, до боли затаив дыхание. Нога на гладком, лоснящемся песке утонула точно так же, как в обычном — никакого скрытого провала, никакого зубастого капкана. Обычный песок. Я хрипло выдохнул и пошёл к мёртвому городу, оглядываясь через каждые десять шагов так резко, что едва не сворачивал себе шею.

В городе меня ждала вторая загадка, и, клянусь, она понравилась мне ещё меньше первой.

Колодезный двор был выметен дочиста.

До самого двора я добрался своим прежним, проверенным порядком, не отступая от него ни на волос: кинул черепок далеко вперёд, выждал тишину до противного звона в ушах, сделал быструю, приземистую перебежку от тени к тени. Город, казалось, не изменился ни на йоту. Те же слепые, выкрошенные временем проёмы окон, тот же пыльный бронзовый таз в пороге одного из домов; я обошёл этот таз по широкой дуге, с самым искренним и глубоким уважением к чужой собственности. У дома с провалившейся крышей я специально задержался и заглянул с улицы, прячась за косяком: кости лежали аккуратной кучкой, в точности как лежали вчера. Пересчитывать я их не стал — решительно не до того было.

Я даже не сразу понял, что именно не так впереди. Встал на пороге знакомого двора, привычно бросил очередной черепок — звук получился короткий, глухой, — вошёл по каменным плитам, ступая мягко, с носка, и просто почувствовал кожей: что-то не то. Воздух другой. Вид другой. Запах изменился.

Потом до меня дошло, и я замер, добела вцепившись рукой в шершавый дверной проём.

Скорпион исчез.

Огромная, шипастая туша размером с откормленную собаку, которую я три дня назад вскрыл, выпотрошил и оставил гнить на безжалостном солнце, — исчезла вся, целиком, до последней блестящей роговой пластины. Исчез отрубленный тяжёлый хвост с ядовитым жалом, который валялся отдельно, у самой поилки. Исчезли тёмные, насквозь пропитавшие песок пятна, где я, давясь тошнотой, выдавливал из раны густую липкую кровь. Исчезли даже мелкие крошки разбитого панциря и мой расколотый черепок-нож, геройски погибший в том бою. Песчаный нанос у самого каменного венца колодца, перепаханный нашей дракой так, что живого места не оставалось, теперь лежал ровный, идеально приглаженный, с аккуратными мелкими бороздками по краям. Словно кто-то огромный прошёлся по нему густым гребнем.