Страница 38 из 338
Для всех нормальных людей — ничего. А для меня, с моим недавно выученным правилом третьим — там была вода. Слепни знают мокрое. Это их хлеб, их вера, их проклятый компас. Они и без меня его отлично знали, просто раньше я был слишком туп и занят собственным выживанием, чтобы уметь читать их доносы.
Я не стал копать. Во-первых, время поджимало, жажда уже начинала легонько, но настойчиво царапать сухое горло. Во-вторых, звенеть на всю пустыню второй раз за день, привлекая внимание всего, что тут ползает, скользит и ходит на разном количестве лап, мне совершенно не хотелось. Я просто запомнил это место. Впечатал его в память намертво, выжег калёным железом: третья гряда от моего косого камня, вершина похожая на сгорбленную стариковскую спину, ровная плешь под ней, заметная по двум валунам, нелепо лежащим друг на друге.
Запасная яма. Моя невидимая кубышка на чёрный день — чернее нынешнего, если такие вообще бывают в природе и не ведут сразу в гроб. Дёсны, кстати, тоже молча согласились поучаствовать в разведке: у самой плеши под ними противно и тягуче заныло. Два независимых доносчика, слепни и собственные зубы, указали на одно и то же место. В любом суде это сошло бы за неопровержимое доказательство.
Второе открытие лежало в неглубокой ложбине у самого подступа к городу, куда я добрался, когда серость небес стала гуще и тяжелее. И было оно из разряда крайне полезных, но совершенно безрадостных.
Кости. Не аккуратной, собранной чьими-то заботливыми руками кучкой, как в городских руинах, а россыпью. Старой, полузанесённой песком и выбеленной местным солнцем до состояния хрупкого мела. Крупный, мощный костяк. Череп с лошадиную голову, только раза в два массивнее и тяжелее на вид, с обломанными толстыми рогами у самого основания. Рядом — второй такой же, чьи выгнутые рёбра торчали из бархана, как шпангоуты давно сгнившей на берегу лодки.
Вьючные твари. Здесь когда-то лёг караван — или то жалкое подобие, что от него оставалось к моменту, когда измученные животные добрались до этого места и рухнули, чтобы больше не встать.
Я подошёл ближе, стараясь ступать мягко и не тревожить песок вокруг. От костей не пахло ничем, кроме древней, сухой пыли. Между рёбер первого костяка, в окаменевших, намертво спекшихся складках истлевшей упряжи, я заметил тусклый блеск. Порылся пальцами, обдирая кожу о сухую шершавую кость, и с трудом вытащил находку. Бронзовое кольцо. Густо покрытое слоем зелени, тяжёлое — родной брат-близнец тех колец, что торчали в каменных плитах у поилки в мёртвом городе. А к нему намертво прикипел моток широкого ремня.
Кожа задубела до состояния камня, превратившись в дерево, стала твёрдой, как хорошая дубовая доска. Я сел на корточки, уложил ремень на колено и принялся его разминать. Гнул туда-сюда с хрустом, ломая сухую корку, сбивал наросший песчаный панцирь ногтем, рискуя его сорвать. Руки ныли от напряжения, покалеченные пальцы левой стреляли болью, но я не останавливался.
И кожа поддалась. Она ожила, потеплела под настойчивыми пальцами, неохотно вернула себе часть прежней гибкости. До верёвки мечты из снаряжения лоденского стражника ей было бесконечно далеко. И всё-таки — передо мной лежали три полновесных шага крепкой, надёжной, многослойной вязи. В моём нынешнем походном хозяйстве, где всё имущество, кроме штанов и куртки, носится на шее или болтается на поясе, три шага ремня — это не просто полезная вещь. Это снасть. Это несметное богатство.
Я снял с костяка всё, что снималось и не рассыпалось в прах от одного прикосновения, аккуратно смотал ремень и сунул за пазуху, поближе к телу. Потом встал и коротко поклонился огромному рогатому черепу. Привычка кланяться мёртвым, похоже, приживалась во мне намертво. Грабёж тех, кому уже ничего не нужно, перестал смущать меня где-то между шестьдесят восьмым, с которого я без зазрения совести снял ботинки, и вторым глотком мерзкой скорпионьей жижи. Здесь всё брошенное добро было бесхозным наследством. Я никого не убивал ради этих вещей. Я просто оказался ближайшим родственником, вовремя пришедшим на делёжку.
А ещё эта ложбина с мёртвыми тварями рассказала мне кое-что совершенно даром, без подвохов и загадок.
Караваны здесь когда-то ходили. Это твёрдый факт. А караваны, обременённые ценным грузом и грузными животными, не бредут наугад от одной грязной пересохшей ямы к другой. Они идут строго от воды к воде — это знает любой сопляк, который хоть раз стоял у лоденского тракта и смотрел на торговцев.
Выходило, что колодец в мёртвом городе — это не просто дыра в земле. Это станция на старой, давно забытой, но надёжной дороге. Вода под тяжёлой каменной плитой стояла там задолго до меня, задолго до шестьдесят восьмого. И тем больше у меня было причин вернуться туда прямо сейчас и эту воду взять. Любой ценой.
К городу я вышел с той же стороны, что и в первый раз, ориентируясь по приметным щербатым камням и ожидая увидеть собственные старые следы.
Вернее — туда, где моим следам полагалось быть.
Следы исчезли.
Я остановился как вкопанный, не веря собственным глазам. Они не оплыли от ветра, не затянулись текучим песком, как бывает при пыльной буре. Они именно исчезли. Поперёк всей моей старой, чёткой цепочки шагов, тянувшейся от гряды до первых разрушенных домов, лежала полоса глаженого песка.
Широкая. В добротную монастырскую дверь шириной, а местами и во все крепостные ворота. Песок в этой полосе был выглажен до идеального матового блеска, словно по нему прошлись огромным чугунным утюгом, вдавив каждую песчинку, заставив их лечь ровным, мёртвым слоем.
Я уже знал одну узкую полосу — ту, шириной в ладонь, от слепой твари-утюга, что ходит на звук и режет песок, как нож масло. Эта была совершенно другая. Вдесятеро шире. И, что самое жуткое, она не просто шла куда-то по своим тёмным делам — она работала. Целенаправленно. Моя цепочка следов была стёрта вся, от первого отпечатка каблука и до последнего, а рядом, у косого камня, так же начисто стёрта и другая цепочка — маленькая, неглубокая, в мягких тканевых обмотках. Цепочка моего безмолвного провожатого. Его следы эта чудовищная полоса не просто пересекала мимоходом. Она прошла по ним вдоль, аккуратно, методично, не пропуская ни единой вмятины.
Я присел на корточки у самого края выглаженной полосы, и волосы у меня на затылке зашевелились сами собой, превращаясь в ледяные колючие иголки. Полоса огибала валун.