Воины сновидений 1

Глава 7. Стёртый след

Ночь я провёл под грядой, зарывшись в песок по плечи — так теплее. Этому нехитрому ремеслу меня научили ещё лоденские чердаки, где от ночных сквозняков спасались только в кучах гнилого тряпья или под чужим боком. Здесь чужого бока не предвиделось даже в самых смелых мечтах, а тряпьём служила собственная пропылённая куртка, поэтому я просто ввинтился в склон, как больной дождевой червь. Песок холодил. Он был колючим, жёстким, он лез в уши, забивался под воротник и противно скрипел на зубах при каждом неудачном сглатывании. Удовольствие, прямо скажем, сильно ниже среднего, но выбирать в Песках не приходилось: либо мёрзни на ветру, либо терпи скрип. Спал я кусками, вполглаза, постоянно проваливаясь в липкую, тяжёлую дрёму и тут же, с судорожным вздохом, выныривая обратно. После маленького силуэта у подножия бархана, который мерещился мне теперь в каждой движущейся тени, сон шёл туго.

Раза три я просыпался от частого, панического стука собственного сердца. Оно колотилось где-то высоко в горле, гулко и мерзко, мешая дышать. Я лежал, зажмурившись, боясь пошевелиться или лишний раз втянуть носом стылый воздух, и слушал пустыню. Пустыня молчала. Это было не то расслабленное молчание, когда вокруг просто никого нет. Это было напряжённое, звенящее молчание замершей перед прыжком твари. Силуэт не возвращался. Или, что гораздо хуже, приходил так, что я не слышал. Об этом втором варианте я старался не думать лёжа, потому что от него нестерпимо тянуло вскочить, отряхнуться и бежать куда глаза глядят, спотыкаясь о камни. А бежать в Песках ночью — верный способ стать сытным кормом для тех, кто видит в темноте лучше тебя и не ломает ноги на бегу.

До «утра», пока небо над грядами не начало наливаться грязной, пыльной серостью, я гонял в голове одну и ту же задачку. Простая, в сущности, арифметика. На уровне приютской школы. Из тех паскудных задачек, что решаются только собственной шкурой.

Дано: жилка света у горизонте. Тот самый столб, к которому нам велели идти смотрители врат. Идти до неё, по самым добрым и щедрым прикидкам, дней десять. Скорее — значительно больше: добрые прикидки в этом проклятом месте дохли первыми, ещё на этапе составления в уме. Я мерил расстояние слезящимися, воспалёнными глазами, понимал, что ни черта в этих одинаковых барханах не смыслю, и мысленно накидывал сверху ещё пару-тройку дней. Просто для верности.

Ещё дано: моя фляга, в которой уныло плещется ровно два глотка. Яма, если над ней попотеть, даёт глоток за час изматывающей работы жгутом, и это только пока мокрое песчаное гнездо не выжато досуха. Человеку в дороге надо глотков пять в день. Минимум. Иначе он перестаёт быть человеком в дороге, колени у него подкашиваются, распухший, как губка, язык забивает глотку шершавой пробкой, и он становится живописной приметой на обочине. Безымянным костяком, по которому следующие неудачники будут сверять маршрут.

Вопрос: сколько раз я успею пожалеть, что не родился наследником лоденского банкира, прежде чем окончательно высохну на этом марше?

Задачка не решалась. Условия никак не сходились с ответом. С ямами я мог жить — сидеть на месте, как терпеливый стервятник на падали, раскапывать песок, выжимать влагу по капле, звеня слепнями на всю округу и нервно вздрагивая от каждого шороха. Но не идти. Для дороги нужен запас, крепкий, надёжный запас в булькающей таре, а для запаса — тара и большая вода разом. Тара и большая вода в этой бескрайней пустоши существовали в одном-единственном известном мне месте.

Под тяжеленной плитой. У колодца. В мёртвом городе, где кто-то маленький ходит след в след, не оставляя шума, а кто-то большой и хозяйственный складывает кости кучками по углам.

— Ну что, — сказал я фляге, поболтав её у самого уха. — Домой?

Фляга булькнула двумя последними глотками. Звук получился жалкий, сиротский. Возражений по существу она не имела.

Перед обратной дорогой я наведался к своей яме. Раскопал тщательно заглаженное с вечера место, обдирая ногти о мелкие, острые камешки, дождался, пока на самом дне углубления снова проступит тёмное, маслянистое пятно, и принялся за работу. Тряпка, песок, жгут. Скрутить, надавить, выжать. Отработал скруткой ещё четыре глотка: два сразу в себя, два бережно слил во флягу. Слепни прилетели уже на втором отжиме — куда же без них, эти крылатые твари чуяли влагу вернее любой лозы в руках деревенского знахаря. Я уже не дёргался и не пытался от них отмахиваться. Просто работал под их монотонный, зудящий звон, быстро, по-воровски, стиснув зубы и стараясь дышать через раз, чтобы не терять влагу изо рта. Ушёл я раньше, чем звон набрал силу и превратился в густой, привлекающий хищников гул.

Яму закопал тщательно. Заровнял ладонью каждый бугорок, валун-метку проверил, легонько пнув его носком ботинка — сидит крепко, не сдует. Кубышка работала. Медленная, звонкая, грязная — но моя собственная.

Четыре глотка во фляге. Тяжесть на поясе, смешная для любого, кто хоть раз видел полноводную реку или стоял под проливным дождём. Но здесь она грела бедро не хуже раскалённой печки. Я поймал себя на том, что иду по утреннему холодку и скалюсь в дурацкой, счастливой улыбке. В Лодене за такую воду, мутную и густо пахнущую прелой землёй, не дали бы и медной монеты в базарный день. А здесь я шёл с настоящим богатством на поясе и всё время нервно проверял пробку огрубевшими пальцами — не открутилась ли, не протекает ли драгоценная влага на песок.

Обратная дорога заняла полдня чистого хода. Солнце, или то белесое, размытое пятно, что его заменяло за слоем вечной пыли, висело ровно над головой, выжимая из меня скупой, липкий пот. Ноги вязли в сыпучем песке, икры сводило от напряжения. Я шёл, стараясь ступать ровно, ставить ногу на всю стопу, беречь сбитое дыхание и пореже смотреть на горизонт, который издевательски не приближался ни на шаг. Этот переход принёс мне одно открытие из разряда приятных — огромная редкость в здешних краях, заношу в личную коллекцию чудес, где-то между тем, что я ещё жив, и тем, что у меня есть оружие.

На полпути, немного в стороне от моего прямого маршрута, над ровным, ничем не примечательным пустым местом висел знакомый мерзкий звон. Слепни. Целое облачко жирной, переливающейся зеленью мошкары толклось низко над песком, где на глаз не было вообще ничего: ни ямы, ни влажного тёмного пятна, ни дохлой выпотрошенной ящерицы. Просто кусок гладкой пустыни.