Страница 41 из 338
Дальше ситуация зашла в глухой тупик. Нужно было либо намертво держать рычаг, навалившись на него всем телом, и подкладывать клинья одновременно — задача для трёх рук, по моим скромным подсчётам, — либо рвануть плиту разом вбок, на себя, сбросив её с венца общим весом двоих крепких парней. У меня не было в запасе ни третьей руки, ни второго веса. Я повисел на своём брусе ещё раз, до кровавых искр в глазах и противного хруста в позвоночнике, выиграл ещё ничтожную четверть пальца, засунув новый черепок, и окончательно понял, что следующая подобная попытка добудет мне отличную грыжу вместо питьевой воды.
Под плитой была вода. Теперь я знал это наверняка, уже не слепой верой измученного жаждой путника: я знал это ушами и носом. Холод, густая влага, та единственная, драгоценная капля. Она стояла там, в темноте, может быть, всего в трёх локтях подо мной. Целый чёртов колодец чистой воды — на недели пути, на любую, самую вместительную флягу, на саму жизнь. И поднять плиту было в моих силах — мой рычаг работал, подложенные клинья держали вес, не хватало сугубой малости.
Второй пары рук. Одной целой, не покалеченной левой. Одного человека — да кого угодно, любого, хоть самого завалящего и трусливого оборванца.
Смешно. Всю свою лоденскую жизнь я искренне гордился тем, что мне никто не нужен. Я сам добывал еду, сам дрался в грязных подворотнях за медяки, сам штопал рваную куртку. Я был одиночкой до мозга костей. И вот вам блестящий итог этой гордой, независимой жизни: сижу грязный, злой, с отбитыми рёбрами над спасительной водой, которую не могу взять один, и мысленно торгуюсь с мёртвой пустыней, умоляя, чтобы она выдала мне напарника. Любого. Я был согласен даже на разговорчивого.
— Эх, шестьдесят восьмой, — сказал я вслух трупу, сидевшему у камня. Голос прозвучал хрипло, сорванно. — Ну что ж ты так не вовремя поторопился помереть. Подождал бы недельку, а? Сидели бы мы сейчас с тобой вдвоём, пили бы колодезную от пуза, как приличные люди в трактире.
Ответа не последовало. Я убрал брус с глаз долой — уложил его вдоль каменного венца, тщательно присыпал песком со двора. Хорошая вещь в этом вымершем городе стоила дороже золота, и оставлять его лежать на виду, как приманку, я не собирался. Клинья из щели под плитой я вынимать тоже не стал. Пусть тяжёлый камень держит мои отвоёванные полпальца выигрыша; когда приду со вторыми руками — продолжим ровно с этого места. Ни шагу назад.
«Приду со вторыми руками». Я поймал себя на этом мысленном «приду» и зло хмыкнул. Ишь, разогнался, мечтатель. Где я собрался брать эти самые руки в мёртвом мире — об этом мой гениальный план тактично умалчивал. Вариантов, если подумать трезво, было ровно два: сидеть здесь и ждать, что кто-то из нашей раскиданной партии случайно выйдет к городу, как вышли мы с покойным шестьдесят восьмым. Или разворачиваться, идти к жилке света на горизонте и жарко молиться, чтобы по дороге попался хоть кто-то живой.
Оба варианта густо пахли долгим, изматывающим ожиданием, а у жажды, сушащей горло, со временем были свои, очень короткие и жестокие отношения.
Я сидел на горячих плитах между колодцем, который не мог открыть, и мёртвым, который ничем не мог мне помочь. Сидел и мрачно прикидывал в уме, на сколько жалких глотков мне хватит невидимой кубышки, если выжимать её каждое утро досуха.
И тут со стороны каменного венца, прямо из-за того самого камня, у которого сидел труп, послышался звук.
Дыхание.
Тихое. Частое. Абсолютно живое. И это было не моё дыхание.
Я замер, не шевельнув ни единым мускулом, даже не моргнув. Правая рука сама, без доклада и отдельной команды от мозга, скользнула вниз и намертво легла на рукоять копья-черепка за поясом.
Дыхание за венцом не прервалось от моего движения, не сбилось и не отдалилось. Кто-то сидел там, всего в трёх шагах от меня, по ту сторону раскалённого камня, и дышал. Вдох-выдох. Вдох-выдох.
И вот что было самое странное, самое жуткое в этой ситуации: тот, кто там сидел, больше не старался делать это беззвучно.
Тот, кто целую неделю ходил за мной по пятам, след в след, не издавая ни единого звука, не шурша песком и не задевая камни, теперь дышал вслух. Дышал так, чтобы я его слышал.
Нарочно.