Воины сновидений 1

Для честности я устроил состязание. Устав Михеля — знаменитого искателя, чьи слова нам монотонно зачитывала Сандра в трясущемся вагоне по пути сюда, — гласил прямо и сурово: воду в песках ищи в глубоких низинах, там, где сходятся гряды, там усердно копай до упора, и воздастся тебе.

Хорошо. Я нашёл идеальную низину. Лучше не нарисуешь ни в каком учебнике: три высокие чёрные гряды круто сошлись в одну точку, образовав глубокую чашу, песок на дне лежал плотный, слежавшийся веками. Место строго по уставу.

А в трёхстах шагах от него находилось совершенно пустое, ровное место на склоне. Абсолютно ничем не приметное. Ни складочки, ни ложбинки, ни намёка на тень. Единственное его отличие заключалось в том, что когда я стоял ровно над ним, у меня раскалывались нижние дёсны, а подошвы словно стояли на забытом куске льда.

Я решил выкопать обе ямы.

Первую я начал рыть по всем правилам, в ложбине. Копал черепком, яростно разрыхляя жёсткий наст, и жадно выгребал сыпучую жижу руками. Точнее, одной правой рукой. Левая тупо отваливалась от боли при каждом движении плеча, так что правая отдувалась за двоих, сдирая воспалённую кожу о мелкие песчинки в кровь.

Сухой, мелкий, как пыль, песок безжалостно лез под обломанные ногти, царапал костяшки, летел прямо в глаза. Когда я пытался сдуть его с края ямы, он намертво забивался в кровоточащие трещины на губах, скрипя на зубах. На глубине локтя песок был всё таким же безнадёжно сухим. На глубине полутора локтей — сухим и сыпучим, как мука с мельницы. На двух локтях, когда я уже наполовину скрылся в яме, задыхаясь от серой пыли, я окончательно сдался.

Опыт Михеля, очевидно, писался для какой-то другой, более приветливой стороны Песков. Здесь эти законы не работали. Я тяжело вылез, отсиделся на краю пустой бесполезной дыры, с отвращением сплёвывая сухой песок. Левая рука дёргала уже не в такт сердцу, а сплошным болезненным огненным фоном. Копатель из меня сегодня был паршивый, запас сил стремился к абсолютному нулю.

Вторую яму я пошёл копать на пустом ровном месте, чувствуя себя круглым, законченным кретином, искренне поверившим в бредни собственного воспалённого мозга.

Для порядка я снял с пояса флягу и аккуратно поставил её рядом с будущим раскопом. Если уж суждено подыхать в этой проклятой пустыне от собственной непроходимой глупости и жажды, выкапывая себе бессмысленную мелкую могилу, пусть хотя бы казённое имущество лежит красиво.

Дурацкое чувство продержалось ровно до глубины в локоть.

А потом песок под черепком внезапно потемнел.

Сначала я не поверил глазам. Решил, что это просто резкая тень от моей измазанной в грязи руки. Копнул шире, забирая с другого края ямы. Песок потемнел и там. Цвет сменился с пыльно-серого на густой, влажный чёрный.

Я заработал быстрее, напрочь забыв про дикую усталость и в кровь разодранные костяшки. Ещё через пол-локтя грунт стал ощутимо ледяным. Я зачерпнул горсть, с силой сжал её в кулаке, разжал непослушные пальцы… и песок слипся в плотный комок. Он не рассыпался пылью между фалангами. Он упрямо держал форму.

Пальцы поняли это чудо раньше, чем одуревшая голова. Влага. Настоящая, тяжёлая, подземная, спасительная влага. Моя.

Я сидел на корточках над раскопом и смеялся. Беззвучно, по-здешнему, не размыкая растрескавшихся, кровоточащих губ, только судорожно дёргая плечами и содрогаясь всем телом от дикого, животного облегчения. Дёсны больше не ныли. Тяга полностью выключилась. Видимо, внутренний голос бодро доложил: «Прибыли на место назначения, пассажир, дальше выкапывайся сам».

Копать глубже пришлось уже с умом. Сухой верхний песок так и норовил осыпаться в яму, сводя на нет всю тяжёлую работу, поэтому я выстроил вокруг лунки высокий плотный бруствер, а стенки аккуратно, частыми похлопываниями уплотнил ладонью. Работал по-прежнему только правой; левой, зло морщась от простреливающей боли в локте, лишь придерживал осыпающийся край.

Мокрый слой шёл узким, скудным гнездом — шириной в две мужские ладони, не больше. Не огромное подземное озеро и не щедрый звенящий родник. Но мне сейчас с лихвой хватало и этого.

Пить мокрый песок — занятие, скажем прямо, на большого и извращённого любителя. Жрать грязь в приюте считалось самым унизительным наказанием. Но там же, в казарме, я знал одного битого жизнью человека, который на спор умел выжимать воду из чайной заварки трёхдневной давности. Навык сугубо специфический, но сейчас он оказался поистине бесценным.

Я разулся, стащил сапог, торопливо размотал грязную, насквозь пропотевшую портянку с правой ноги. Вытряхнул из неё сухую пыль. Плотно, от души набил грубую ткань самым тёмным, самым влажным ледяным песком со дна ямы. Скрутил ткань тугим жгутом, перехватил концы, закинул голову назад и стал с яростной силой выкручивать этот свёрток над раскрытым ртом. Мышцы предплечья жалобно заскрипели от натуги.

Кап.

Долгая, мучительная, изматывающая пауза.

Кап-кап.

Кап — точно на пересохший шершавый язык. Вторая — мимо, по грязному небритому подбородку, на шею. Я торопливо поймал убегающую каплю грязным пальцем и слизал вместе с налипшим песком и едким потом. Воспитание у меня, конечно, было сугубо приютское, изящным манерам за столом не обучали, но я был не настолько тонкой натурой, чтобы в моём положении брезгливо разбрасываться водой.

Вода была отвратительной. Она была мутной, густой, отдавала сырой закисшей глиной, стоялым тухлым болотом и нестираной солдатской портянкой.

Лучшей, вкуснейшей воды я не пил никогда в своей жизни. Это был абсолютный, чистый нектар.

По одному скудному, жалкому глотку набиралось примерно с десятка мучительных отжимов. Я сделал четыре крошечных глотка — медленных, с долгими паузами, силой заставляя себя дышать, чтобы усохший желудок с непривычки не взбунтовался и не вернул всё бесценное обратно на песок. Потом, стиснув зубы до громкого скрежета, ещё два глотка выжал прямо в узкое горлышко фляги. Выжимал по капле, бережно стряхивая их с грубой ткани.

Два глотка во фляге — смешной, ничтожный запас. Но пустая фляга, звенящая безнадёжной пустотой, и фляга, в которой тихо плещутся два тяжёлых глотка жизни, — это принципиально разные вещи. Это огромная разница между трупом и живым человеком.

И ровно в тот момент, когда я, выкручивая запястье до хруста костей, выжимал в горлышко последнюю мутную каплю, прилетел первый слепень.