Воины сновидений 1

Сначала я даже не понял, что это за звук. Просто тонкий, пронзительный, металлический звон у самого правого уха. Словно кто-то ударил стальной иголкой по туго натянутой струне. Я отмахнулся. Потом громко зазвенел второй.

А ещё через полминуты над моей свежевырытой ямой уже висело пульсирующее, вибрирующее облачко мелкой мошкары. Серой, блестящей хитином, невероятно злой. Слепни кидались на меня с остервенением. Они больно, до крови кусались, вырывая микроскопические кусочки кожи, лезли прямо в глаза, тыкались в мокрую грязную портянку, облепляли влажные губы.

Через дюжину укусов моя шея загорелась диким огнём, чесалась не хуже опухшей левой руки. Я отмахивался, зло хлопал себя по щекам, давил их на коже, оставляя кровавые разводы, — и вдруг с леденящим ужасом сообразил одну очень простую вещь.

Я слышу их звон. Слышу чётко, ясно, за добрых двадцать шагов. Это был чистый, ровный, прорезающий мёртвую тишину пустыни, далеко слышный звон.

А значит, его слышит вся округа. Все, у кого здесь есть уши, локаторы или чуткие голодные носы.

Здесь, в мертвенной тишине Песков, где любая местная голодная тварь ходит исключительно на звук и жрёт всё, что неосторожно шевелится, прямо надо мной, как огромный сигнальный буй, висел живой звенящий колокольчик. И этот колокольчик вопил на всю пустыню: «Сюда! Здесь мокро! Здесь живое, тёплое мясо! Налетай, пока не ушло!»

Водопой я свернул за десять судорожных вдохов.

Рванул портянку из ямы. Зажал её в зубах, потому что обе руки сейчас были отчаянно нужны для дела. Лихорадочно, сгребая бруствер локтями и коленями, не обращая внимания на боль, засыпал раскоп обратно. Утрамбовал яму подошвой ботинка, быстро заровнял ладонью, щедро присыпал сверху сухим, пыльным песком, чтобы не осталось предательского тёмного пятна, — и по-пластунски отполз на полсотни шагов в сторону, волоча за собой флягу и мокрую тряпку.

Затаился за барханом. И очень вовремя.

На звенящий зов слепней из-за соседней гряды вытекло. Низкое, тёмное, с крупную кошку ростом, на коротких частых лапах — не борозда, не утюг, кто-то помельче, из тех вечных шакалов, кто кормится у чужой воды и подбирает чужую добычу. Оно шло на звон, ровно и жадно, по прямой линии к заглаженному раскопу. На воду. На слепней. На меня.

Бежать с одной рабочей рукой и пустой флягой было некуда. Зато теперь у меня была не только пара голых кулаков. Я перехватил своё импровизированное копьё из скорпионьего жала правой рукой, намертво упёр тупой конец в песок у бедра и выставил остриё навстречу — так, как никто меня в приюте не учил, но как само идеально легло в ладонь. И в тот короткий миг, когда тварь юркнула в густую чёрную тень между грядами и пропала из глаз, я вдруг — непонятно как — всё равно точно знал, где она. Не услышал. Не увидел. Просто знал нутром: вот тут, в трёх шагах, забирает влево, готовится к прыжку. Я даже не успел этому толком удивиться.

Она прыгнула — на звон собственных лап по песку, на горячий запах крови. Я не метнулся навстречу и не отпрянул в ужасе. Я просто держал жало в той единственной точке, куда она летела, и пустил её на остриё сам. Длина копья сделала то, чего никогда не сделал бы кулак: достала тварь там, докуда её клыки ещё не дотягивались. Жало с хрустом вошло во что-то мягкое прямо под горлом. Тварь дико забилась, насаженная на древко, зло хлестнула лапами по древку — и тяжело обмякла, повиснув на копье всей дурной тушей.

Я резким рывком выдернул жало, отступил на шаг и стоял, тяжело дыша, глядя на дохлую тварь на песке и на дрожащее в руке копьё. Вот, значит, как. У меня появилась не только длина. У меня появились те самые заветные два шага между мной и чужими зубами, которые отделяют живого человека от ужина.

Слепни, лишившись и влаги, и нежданного куска свежего мяса, ещё покрутились дурным звенящим облаком над заглаженным местом, потеряли интерес и с недовольным гудением разлетелись в разные стороны.

Металлический звон стих. Мёртвая тишина вернулась.

Правило третье, мысленно записал я в свою воображаемую тетрадь, пытаясь унять колотящееся о рёбра сердце: слепни феноменально знают мокрое. И сдают его с потрохами первому встречному хищнику. Нашёл воду, раскопал — не расслабляйся. Смотри, кто прилетел на угощение, и быстро думай, кто на этот звон придёт следом, чтобы поужинать тобой.

Правда, из этого правила торчал и весьма полезный обратный конец: если слепни знают мокрое — значит, по скоплениям слепней в теории можно искать воду. Увидел звенящее облачко над пустым, казалось бы, местом — смело копай, там точно влага.

Хорошая мысль. Из тех дельных мыслей, что исправно кормят и поят. Жаль только, что кормить она в этой проклятой пустыне может далеко не одного меня: всё, что здесь ползает, летает и звенит, кто-то более крупный и зубастый наверняка уже выучил до меня. Причём выучил с того конца пищевой цепочки, где находятся клыки и жвалы.

А вот про то, как именно я на самом деле нашёл здесь воду, я не стал мысленно записывать ни в какие правила. Даже самому себе не проговорил это до конца, трусливо обрывая мысль на полуслове.

В нашем приюте ходила одна примета. Глупая, бабкина, деревенская: назовёшь свою удачу вслух по имени — обязательно спугнёшь, сглазишь навсегда. Я в приметы отродясь не верил, считал их уделом слабаков. Но сейчас… У меня впервые в моей никчёмной, битой жизни завелось что-то своё. Что-то, чего гарантированно не было больше ни у кого из тех, с кем я сюда приехал. И я совершенно не собирался произносить это вслух. Ни здесь, в пустоте Песков, ни, тем более, там, в реальности, в белых чистых кабинетах, где гладкие сытые люди пишут аккуратные бумаги.

Я слишком хорошо знал, как это обычно бывает у «одарённых». Слышал от старших пацанов, от того же Брама в курилке, из вторых, третьих, пятых рук. На очередной поверке после погружения к тебе подходит чин в халате и ласково спрашивает, что ты умеешь делать за Вратами. Ты по дурости и гордости хвастаешься. Они кивают и записывают всё в толстую папку.

А потом эту папку читают люди в высоких кабинетах, которых ты никогда в жизни не увидишь. И дальше вся твоя жизнь неумолимо едет по их бумажной записи, как гружёный товарный вагон по переведённой стрелке. Окажется твой дар полезным — тебя заберут служить до конца дней в какую-нибудь закрытую шарашку, превратив в безотказный инструмент. Окажется опасным или непонятным — заберут ещё дальше, в такие глубокие подвалы, откуда не возвращаются даже в виде пепла.