Страница 334 из 338
— «Разучились спать при свете», — повторила она. — Марк. Про тебя написали в газете раньше, чем ты сам себе в этом признался.
— Это про всех.
— Это про тебя, — сказала Сандра и отвернулась к стенке.
Ариане стало хуже к ночи.
Жар поднялся, как и обещал лекарь: к вечеру, после тряски. Она сидела в углу скамьи, замотанная в мой серый платок поверх казённого одеяла, и у неё стучали зубы. Лоб у неё был сухой и горячий.
Я развёл настойку в кружке — три капли на полкружки кипятка, как было написано на пузырьке.
— Пей.
— Отвратительно.
— Пей.
Она выпила, скривилась и закрыла глаза. Через полчаса перестала дрожать и уснула, положив голову Сандре на плечо. Сандра сидела прямо, не шевелясь, — так, как сидят, когда боятся разбудить.
Я смотрел на них двоих и считал.
Три кроны — аптекарю на станции за вторую склянку настойки: первую Ариана допила за два дня. Ещё половину — за газету и кипяток. Сто восемьдесят семь крон осталось: пачка под рубахой, монета в голенище, и в этом вагоне не было ни одного человека, кроме нас троих, кто знал бы, что у приютского пацана с собой такие деньги.
Считать деньги оказалось скучнее, чем считать глотки. Когда считаешь глотки, ты знаешь, сколько вам осталось жить. А кроны означали всего лишь, что мы не пропадём в первый месяц.
Впервые за два года мне не надо было решать, кто пьёт последним.
Хойт подсел ко мне на третий день, за Крайновом.
До этого он два дня ходил по составу и разговаривал: со смотрителями, с почтовыми, с кем-то из наших. Тот самый человек с перрона — дорожное пальто, потёртый саквояж, лет сорока, сутулый, с рыжеватыми бакенбардами и вечной привычкой поправлять манжету.
Он показал старшему смотрителю бумагу ещё в Виндхольме. Бумага, судя по лицу старшего, была хорошая: с тех пор Хойта пускали в наш вагон когда ему вздумается.
— Позволите? — Он сел напротив, не дожидаясь ответа. — Хойт. Состою при Академии Маренгольма, по закупочной части.
— Марк.
— Знаю. — Он улыбнулся и поправил манжету. — Восемьдесят шестой, водник, Кромка. Мне вас, собственно, и назвали.
— Кто?
— Один лысый господин у Соляного моста. Он мне телеграфировал, как только вы вышли из его лавки. У нас с ним старая договорённость: он покупает, а я плачу ему сверху за имена тех, кто приносит хороший товар.
Ну конечно.
Я два дня возил в кармане приятную мысль о том, как ловко я выторговал у Кнопа лишние двадцать шесть крон. Кноп в это время продавал моё имя дороже, чем весь мой хитин.
— И что вы покупаете? — спросил я.
— Всё, что вынесено. Хитин, кость, стекло, окалину, старую бронзу. Академии нужен материал, а материал в лавках расходится по кузнецам за неделю. Я перехватываю раньше.
— Я всё продал.
— Знаю. Восемьдесят восемь крон, из них сорок за обломок клешни. Дёшево вы отдали, между прочим. — Он смотрел на меня приветливо, как смотрят на товар. — Меня интересует не то, что вы продали. Меня интересует то, чего вы не продали.
Я взял кружку и отпил остывшего кипятка.
— У меня ничего нет.
— У всех что-нибудь да есть, — возразил он. — Каждый ходок оставляет себе одну вещь. Всегда. Двадцать лет наблюдаю и не видел ни одного исключения.
— И почему так?
— Понятия не имею, — сказал он с искренним удовольствием. — Это, знаете, самое интересное в моём ремесле. Я вожу товар, а не ответы.
Вечером мы говорили о городе, в который нас везли.
— Он на воде, — сказала Ариана. — Островов не сосчитать, между ними мосты, а над всем этим стоит свет от Великих Врат. Ночью там читают без ламп. Считается очень красиво.
— А по делу? — спросил я.
— По делу. — Она подтянула платок. — Стража там не такая, как у нас в округах. Там она хозяин. Академия при Вратах, дома при Академии, торг при домах. Кто с даром — тот человек. Кто без — прислуга при человеке с даром.
— А вещуны? — спросила Сандра.
— Вещуны при князе. — Ариана помолчала. — Их держат отдельно, в хорошем доме. Я один раз видела такого на приёме. Он был нарядный и старый, хотя лет ему было, кажется, тридцать.
Сандра кивнула, будто ей сказали про погоду.
— Значит, буду глухая и глупая, — сказала она. — Слепая я и так.
— Тебя вообще не должны замечать, — сказал я. — Ты у нас по бумагам никто. Это самое надёжное положение из всех, какие тут бывают.
— А ты кто?
— Я водник, — сказал я. — Я вожу артель к воде и не спрашиваю, зачем ей туда.
— А на самом деле?
Я подумал.
— На самом деле я приютский пацан, у которого в кармане сто восемьдесят семь крон, чужое имя на хранении и одна вещь, за которую в этом городе, оказывается, платят не торгуясь. И ни о чём из этого нельзя рассказывать.
— Богатый, — сказала Сандра.
— Очень.
Ариана тихо засмеялась, и на этот раз ей не было больно.
Ночью я вышел в тамбур.
В вагоне спали, лампа под сеткой чадила, Ариану наконец отпустило. Смотритель у двери приоткрыл глаз, увидел, что я стою у окна в трёх шагах, и снова задремал: бежать из идущего состава на голое поле мог только совсем дурак.
Хойт вышел следом через минуту. Встал рядом, закурил, приоткрыл дверную створку. В тамбур потянуло гарью и холодом.
— Я вам скажу одну вещь, — сказал он, — а вы не отвечайте. У вас подписка, я помню. Подписка запрещает вам говорить, что видели вы. Мне она говорить не запрещает.
Я молчал.
— Я никогда не был за вратами, — сказал он. — Я боюсь. Зато за двадцать лет я разговаривал с четырьмя сотнями тех, кто был. И знаете, что странно? Они рассказывают разное. Один видел город, другой — море, третий — заводскую слободу, где все вежливые. А кое-что совпадает у всех.
Он стряхнул пепел в щель.
— Например, подметальщик.
Меня как ножом провели вдоль хребта.
— Кто? — спросил я ровно, насколько сумел.
— Его по-разному зовут. Тот, кто гладит след. Стиратель. Подол. — Он затянулся. — Ходит, где ему вздумается, тела у него нет, взгляд с него соскальзывает. Ничего не делает. Просто заглаживает песок за тобой. И вот тут начинается интересное: кого он загладил, тот, говорят, не просто умирает.
— А как?
— Его не становится. Не было. Понимаете разницу? Не «погиб такой-то», а вообще ни такого-то, ни памяти о нём. Родня потом не может вспомнить, кого хоронила.