Воины сновидений 1

Глава 59. Дорога

Место мне досталось у окна.

С решёткой.

Я сидел на жёсткой скамье, привалившись плечом к холодной стенке, и смотрел, как за прутьями ползёт мокрое поле. Вагон мотало, на стыках било по хребту, в углу под потолком горела лампа в проволочной сетке, и от неё пахло горелым маслом. Колено ныло на каждом толчке. К вечеру первого дня я уже не понимал, что хуже: два года ходить по песку или сутки сидеть на одном месте, пока тебя трясёт, как горох в жестянке.

Всего в вагоне ехало двадцать человек нашей партии и четверо смотрителей.

Смотрители сидели у двери, играли в карты на щелчки и по очереди дремали. Дверь была заперта снаружи. Раз в три часа её отпирали, выводили по двое в конец состава и вели обратно.

— Не арестанты вы, — объяснил старший на первой же станции, — а вагонов других на ходу нет. Не выдумывайте себе.

В окно я видел головной вагон на повороте: серая броневая коробка, узкие щели вместо окон, на крыше — станок под пулемёт под чехлом. Хвостовой такой же. Между ними — четыре обычных, набитых нами, углём и почтой.

Никто в этом мире не гоняет броню ради двадцати детей.

Броню гоняют потому, что дорога идёт мимо областей.

Первую область мы объехали на второй день.

Состав сбавил ход, заскрипел колодками, потом свернул на боковую ветку и потащился по кривой, теряя часы. За окном потянулись сожжённые поля, потом пустая деревня: дома целые, крыши целые, окна выбиты все до одного. У околицы стоял столб с жестяным щитом, и на щите чёрным по белому: «Область. Проезд запрещён. Стража».

За деревней начиналось то, ради чего щит и ставили.

Воздух там был другой. Он не дрожал, не светился и не делал ничего такого, о чём пишут в листках, — он просто был не тот. Как будто кто-то взял кусок мира шириной мили в три и застирал его до дыр. Дальний лес просматривался сквозь ближний. Дорога уходила в него и не выходила с другой стороны.

Пассажиры на это не смотрели.

Двое почтовых играли в шашки. Смотритель зевал. Кто-то из наших спал, привалившись к соседу. Для всех, кроме меня, это был обычный крюк на семь часов, и в разговорах он назывался «объезд».

— Раньше их было три на всё княжество, — сказал в спину смотритель, поймав мой взгляд. — Мне отец рассказывал. А теперь двадцать шесть. Отвернись от окна, парень, не рви душу.

Двадцать шесть.

Врата открываются всё чаще, а казна возит на них детей эшелонами, потому что дар выказывают только те, кто вернулся. Отличная у нас механика: чтобы найти одного водника, надо угробить двадцать пять человек. Я сидел и думал, что за два года на изнанке ни разу не задавал себе простого вопроса — а зачем вообще всё это?

Ответ, судя по всему, лежал за окном: их двадцать шесть, и будет больше, и кто-то же должен туда ходить.

На границе княжества состав держали два часа.

Сначала прошли свои — старший смотритель с ведомостью, пересчитал нас по головам и расписался. Потом в вагон поднялись чужие: двое солдат в серых шинелях и молодой офицер Стражи с папкой. От открытой двери тянуло сыростью и угольной гарью.

— Поднадзорных предъявить, — сказал офицер.

Смотритель кивнул на нас троих.

Мы отдали бумаги. Офицер читал их стоя, на весу, придерживая большим пальцем от сквозняка. Ариана к тому времени сидела прямо, замотанная в платок, и держала лицо так, как его держат на приёме в собственном доме.

Дошло до моего предписания.

Он прочитал первую строку, вторую, добрался до последней графы — и на секунду поднял глаза от бумаги. Посмотрел на меня. Потом снова в бумагу. Потом опять на меня, только уже иначе: так смотрят на клеймо на казённом ящике, а не на человека.

— Срок не проставлен, — сказал он.

— Так и выдали.

— Вижу, что так и выдали. — Он вернул бумагу. — Из лоденских?

— Из лоденских.

Один из солдат за его спиной шевельнулся и что-то тихо сказал второму. Я разобрал только «чёрная» и «два года».

Офицер обернулся, и солдат заткнулся мгновенно, будто ему рот прищемили.

— В Маренгольме сойдёте с состава последними, — сказал офицер мне. — Вас будут принимать отдельно от прочих. Не отходить, не разговаривать, ничего не покупать на перроне.

Он расписался в ведомости и пошёл дальше по проходу, а я остался сидеть с бумажкой в руках.

Три дня назад эта полоска серой бумаги была моей победой. Теперь выяснилось, что её читают, как читают надпись на бидоне: чтобы знать, что внутри и можно ли ставить рядом с едой.

На станции Верхний Скол простояли час.

Смотрители выпустили нас по очереди на перрон — размяться, купить горячего. Паровоз у водокачки исходил паром, на дощатом настиле стояла колючая стужа. Я взял кипятку в жестянку, хлеба, кулёк варёной картошки и сунул мальчишке-газетчику полкроны за листок.

Листок назывался «Виндхольмский вестник» и был двухдневной давности.

На третьей полосе, под заметкой о ценах на уголь, стояло вот что:

«Из достоверных источников стало известно о необычайном происшествии при массовом вводе в Доме Первого Сна. Партия из округа Лоден пробыла за вратами, по свидетельствам самих вводных, до двух лет, тогда как снаружи прошло положенные трое суток. Из восьмидесяти шести вернулся шестьдесят один человек. Ведомство хранит молчание, что само по себе красноречиво».

И ниже, помельче:

«Молва уже окрестила лоденских „чёрной партией“. Рассказывают, будто дети вышли оттуда переменившимися, будто иные из них разучились спать при свете, а иные принесли с собой такое, о чём в приличном обществе не говорят. Отрадно, что среди вернувшихся есть и юные герои: так, наследник дома Норда, по общему признанию, собрал и вывел к вратам полтора десятка сирот, ничего не требуя взамен».

Я стоял на перроне с кипятком в одной руке и листком в другой и хохотал, пока не закашлялся.

«Ничего не требуя взамен». Вода и дар — в долю, а доля по работе, как он выговаривал по писаному. Тимка с перерезанным горлом на стеклянной равнине. Лиска под жалом. Ничего не требуя.

А потом смеяться расхотелось, потому что я дочитал до места про «принесли с собой такое, о чём не говорят».

Мы ехали двое суток, а слух шёл впереди нас по телеграфной проволоке, и в Маренгольме его прочитают раньше, чем мы туда доедем.

— Что там? — спросила Сандра, когда я вернулся в вагон.

Я прочитал ей вслух, тихо, без последнего абзаца.

— Прочитай до конца, — сказала она.

Я прочитал до конца.