Воины сновидений 1

Ариана не сказала ничего. Она держала спину ровно, как учили с пяти лет, и смотрела поверх голов, и никто в этом дворе не догадался бы, что она третий день не может сама дойти до окна.

Дальше прочитали ещё троих, а потом чиновник свернул лист.

Сандры в списке не было.

Я знал, что не будет. Я всю ночь себе это говорил, и всё равно, когда он свернул бумагу, у меня в ушах зашумело, как перед обмороком.

По протоколу: дара не выказала. По уставу: слепых на казённую службу не берут. По здравому смыслу: отправить обратно в Лоден, в приют, в барак к Браму, как только снимут запрет на отправку.

По моему счёту это выходило так: нас развезут в разные стороны, и через год я стану водником при поисковом отряде где-нибудь у болот, а она — слепой приютской девчонкой, которую в шестнадцать спишут в услужение.

Я вышел из строя.

— Куда, — окликнул смотритель.

— К старшему.

Веллера я нашёл в сестринской, за столом с двумя журналами.

Он не удивился. Он вообще, кажется, за тридцать лет разучился удивляться: посмотрел на меня поверх страницы, дописал строку, обмакнул перо и только потом отложил.

— В строй.

— У меня дело.

— У всех дело.

— У меня — на семь строк вашей книги, — сказал я. — А у вас в книге про меня стоит шесть.

Он положил ладонь на журнал. Медленно, всей ладонью, как кладут на крышку.

— Откуда ты знаешь, сколько там строк?

— Оттуда, что вы их сами и пишете. Номер, округ, дата, пробуждён, дар, глубина. Шесть граф на человека. — Я перевёл дух. — А как он там жил и от чего умер, у вас записать некуда.

В сестринской было тихо. За стеной кто-то катил тележку, и склянки на ней звенели.

— Дальше.

— Я был там два года. Не три ночи, два года. И я помню всё: где вода, где её нет, какие твари ходят на звук, а какие на свет, почему нельзя отвечать, когда тебя зовут знакомым голосом, и что бывает с теми, кто ложится спать в тёплом месте. Ваши следующие партии войдут туда через месяц. Через месяц у вас снова будет восемьдесят шесть детей и двадцать пять гробов.

Он не шевельнулся.

— Я продиктую вам всё, что знаю, — сказал я. — Два дня, сколько влезет, хоть до отправки. Бесплатно. Мне за это ничего не надо.

— Что-то надо, — сказал Веллер. — Иначе бы не пришёл.

— Надо. Слепая девчонка из нашей партии. Сандра. Она идёт в списке на Лоден.

— Дара не выказала.

— Она вывела из-за врат двоих одарённых, — сказал я. — Одну вашу светоносицу и одного водника, которого вы завтра повезёте в Маренгольм. Без неё в этом дворе стояло бы на два человека меньше, и в вашей книге лежало бы ещё два гроба.

Веллер сидел неподвижно.

Потом он придвинул к себе второй журнал — не тот, в котором писал, а другой, тонкий, в сером картоне — и раскрыл его на середине.

— Указ читали при тебе, — сказал он. — Слушал или в строю спал?

— Слушал.

— «Одарённых — под надзор Стражи, с переводом», — процитировал он наизусть, до последней запятой. — Это первый пункт. А ниже есть второй, его вслух не читают, потому что он не про награду. «Прочие вернувшиеся из аномального ввода состоят под надзором по месту жительства и в течение года представляются на повторную поверку».

Я молчал.

— В Лодене нет чина Стражи, — продолжил Веллер. — В Лодене есть приют, воспитатель и урядник, который пьёт. Кто там будет её надзирать?

— Некому.

— Некому. — Веллер взял перо. — Значит, надзирать за ней будут там, где есть кому. Вместе с прочими из той же партии. Это не милость, парень. Это удобство отчётности.

Перо заскрипело.

Я стоял и слушал, как в казённой книге меняется чужая судьба, и мне было и смешно, и тошно. Три дня я искал, чем её выкупить: голосом, кронами, хитином, правдой. А выкупили её тем, что в Лодене некому за ней приглядывать.

— Идёт как поднадзорная, — проговорил Веллер, не поднимая головы. — Не как одарённая. Пайка от казны, места в списках нет, подъёмных не будет. Если через год поверка ничего не покажет — вернут в округ.

— Понял.

— Не понял. — Он наконец поднял голову. — Ты понял, что она поедет. А я тебе говорю, что она поедет под наблюдение. В город, где вещуны князя сидят в каждой второй канцелярии и кормятся с того, что находят дар там, где его прячут.

Вот тут мне стало по-настоящему холодно.

— Она слепая от рождения, — сказал я. — Что там находить.

— Вот и я о том же, — сказал Веллер. — Ничего там нет. Так и запишем.

Он дописал строку, промокнул и закрыл журнал.

— Диктовать придёшь после полудня. Оба дня. Писаря дам своего, Ланге. И вот что, восемьдесят шестой.

— Да?

— Про воду, тварей и голоса — говори всё. Про остальное — думай, что говоришь.

Я замер.

— Про какое остальное?

Веллер смотрел на меня очень спокойно. Тридцать лет он смотрел, как дети врут ему в лицо, и научился делать вид, что не различает.

— Я тридцать лет читаю детей под лампами, — сказал он. — Устав велит мне вносить в журнал то, что вижу. Я внёс. Больше устав от меня ничего не требует — ни спрашивать, ни докладывать сверх записи.

— И?

— И я не спрашиваю, — сказал он. — Пока.

Эрика во дворе я застал уже у ворот.

За ним приехали. Не казённая подвода — крытый экипаж на рессорах, пара серых лошадей, кучер, и рядом с кучером человек в дорожном платье, с бумагами дома Норда. Эрику подали шинель на меху, и он надевал её посреди двора неторопливо, с хозяйской сноровкой.

— Норд, Эрик, дом Норда, — прочитали в его бумаге час назад. — Вторая глубина. Дрёма.

Дрёма — на ступень выше моей Кромки. Всё честно: он собрал девятнадцать человек и довёл пятнадцать, а я вывел двоих и не сумел даже назвать вслух, кто зарезал третьего.

Он увидел меня и кивнул: подойди.

Я подошёл.

— Значит, в Маренгольм.

— В Маренгольм.

— Меня отец через год туда же определит. В Академию, не под надзор. — Он поправил ворот. — Ты не думай, я без насмешки. Просто чтобы ты знал, где меня искать, когда понадоблюсь.

— Не понадобишься.

— Все так говорят. — Эрик усмехнулся и понизил голос, и в этот момент он опять стал тем, кто садился на корточки над Тимкой. — Я своё слово держу, водник. Лежит у меня в кармане и никому не мешает. Пусть лежит.

— Пусть.

— Только оно там не бесплатно лежит, — сказал он. — Ты считать умеешь.