Воины сновидений 1

Глава 55. Поверка

Меня остригли.

Санитар в тяжёлом кожаном фартуке усадил меня на низкий табурет посреди мокрого кафеля, прошёлся тупой заржавевшей машинкой ото лба к затылку в четыре широких, больно дергающих за волосы захода и смахнул всё, что выросло и налипло на мне за два года, прямо в жестяное ведро у ног. Волосы падали сухими, тяжелыми хлопьями — серые от степной пыли, вперемешку с мелким песком и бурыми корками засохшей крови на самых кончиках. Потом меня отскребли жёсткой лыковой щёткой до красных пылающих полос на лопатках, окатили ледяной водой из деревянной шайки, замазали ссадины дёгтем с уксусом и выдали чистое казённое бельё. Рубаха была сухой, туго накрахмаленной и колола шею и спину хуже, чем мелкий песок под воротником.

Так со мной обращались только один раз в жизни — три ночи назад, перед самым вводом. Тогда я искренне думал, что хуже уже быть не может.

Теперь я сидел на узкой деревянной скамье в холодном коридоре, ждал своей очереди на поверку и непрерывно чесал стриженый затылок. Голова казалась непривычно лёгкой, голой и незащищённой, словно с неё сдёрнули кожаный шлем. Раны под свежими бинтами на ребрах дёргало в такт пульсу. Правое колено ныло тупой, глубокой болью на каждый вздох.

Зато чистый. Прямо жених перед венцом.

Коридор тянулся шагов на пятьдесят — серый, низкий, заставленный длинными лавками вдоль обеих стен. На лавках плечом к плечу сидели дети.

Шестьдесят один человек — вот всё, что осталось от лоденской партии после входа. И больше половины из этого числа сидело сейчас здесь: стриженые, отмытые до скрипа и напуганные донельзя. Ждали строго по спискам. У каждого на груди на пеньковом шнурке болталась квадратная картонка с выведенным чернилами номером. Казна не тратит память на имена и лица сирот.

Дверь в самом конце коридора, подшитая по низу листовым железом, время от времени со скрежетом открывалась и закрывалась. Оттуда выходили по одному.

Я смотрел на эту дверь не отрываясь. Смотреть — единственное занятие, которое мне тут оставили.

Толстый мальчишка из заводских бараков вышел с бумагой в руках. Не с широким листом даже — с узкой обрезной полоской, но держал её обоими кулаками перед грудью, словно нёс полную миску горячей похлёбки и боялся пролить хоть каплю. Лицо у него было ошалевшее, глупое от внезапного счастья. За его спиной по коридору немедленно пополз волнующийся шёпот: дар, дар, пропустили… Смотритель у стены грохнул каблуком об пол и рявкнул на весь пролёт: «Тихо в ряду!»

Следующей из той же двери вышла девочка из второго отряда. Без бумаги. Она доплелась до свободной скамьи, села, упёрлась взглядом в серо-кафельный пол и замерла. Никто к ней не подошёл и никто не заговорил.

Вот и весь расчет. За той железом подшитой дверью тебе за три минуты назначают, кто ты теперь есть для всей казны на всю оставшуюся жизнь.

Я знал цену этой бумажке лучше любого из сирот. Двести крон подъёмных на руки человеку с подтверждённым даром. Казённое место в цехе или артели, паёк, койка, служба — всё то, куда приютскому без покровителя вход заколот наглухо. А без полоски бумаги — погрузка на подводу, обратный путь в Лоден, в сырой барак к Браму, доедать приютскую гниль до совершеннолетия и идти на завод угарщиком.

Три ночи назад я был готов грызть камень за эту бумажку.

Смешно вспомнить.

— Сандра, — тихо позвал я.

Она сидела через одного человека от меня, аккуратно положив ладони на острые колени. Тоже коротко остриженная под машинку, тоже в серых казённых обносках. Слушала коридор — чуть наклонив голову вправо, с совершенно спокойным лицом.

— Слышу, — откликнулась она, не поворачиваясь.

— Что там, за дверью?

— Двое сидят, один ходит. Тот, что сидит справа, пишет без остановки — перо гусиное, раздвоенное, царапает густо. Второй ходит от окна к столу. Три шага туда, три обратно. Подошва сапога тяжёлая, подбита подковками — не смотрительская, толще на палец. А третий стоит у самого окна и молчит. Дышит редко, через нос. Этот не шевелится вообще.

Я чуть подвинулся по скамье в её сторону, понизив голос до шепота.

— Про то, что было на гряде, — молчи.

— Знаю.

— Совсем молчи, Сандра. Если спросят, что видела там, когда мы выходили к молниям…

— Марк. — Она повернула ко мне слепые, серые глаза. — Я слепая от рождения. Мне всю жизнь задают один и тот же вопрос: «Что ты видела?». Поверь, я давным-давно выучила, что на него отвечать, чтобы от меня отстали.

Она была абсолютно права, и от её спокойного голоса мне стало только тошнее.

За прорицание у нас не жгут на кострах — времена не те. За прорицание берут в каменный дом к князю. Там тепло, сыто и навсегда. Княжий вещун живёт под замком, ест из серебра и предсказывает по расписанию, пока не выгорит дотла. А тот, кто утаил дар от казны и попался, идёт на каторжные промыслы. И это не приютская сказка для укрощения новичков: это писаный закон, и его читают вслух перед каждым вводом.

У нас на троих было три смертных тайны и одна общая клятва.

— Ариану давно увели? — спросила Сандра.

— С самого утра. Благородных проверяют в отдельном покое.

— Она вернётся серая, — тихо проговорила Сандра. — И скажет, что всё в порядке.

Ариана вернулась через полчаса. И она была абсолютно серая.

Её вела под локоть смотрительница — не для того, чтобы удержать арестантку, а потому что Ариана шаталась при каждом шаге, словно пьяная. Смотрительница опустила её на край скамьи рядом со мной, сунула в руки жестяную кружку с тёплым отваром и ушла. Ариана сжала кружку обеими ладонями и просто смотрела внутрь, не делая ни глотка.

— Ну? — спросил я.

— Светоносица. — Голос у неё был абсолютно ровный и выжатый досуха. — Первая глубина. Кромка. Так и записали в ведомость.

— А что не так?

Она долго молчала, глядя, как по тёмному отвару идет мелкая дрожь от её собственного пульса.

— Я подняла свечку, — сказала она наконец. — Маленький фитилёк с ноготь длиной. Меня этому учили в домашнем покое с пяти лет, Марк. С пяти. Я держала защитный круг на чёрном песке трое суток подряд. Я выжигала им ползучих тварей на сотню шагов вокруг нашей ямы. А сегодня в чистой комнате меня хватило только на детскую свечку между ладоней — и я чуть не рухнула на кафель от слабости.

Она поднесла ладони к лицу. Тонкие, длинные пальцы, отмытые до розовой кожи, без единого следа песка.