Воины сновидений 1

Потом я вспомнил про кулак.

Стоял, держась за спинку койки, и вдруг разжал левую ладонь — ту самую, которую целую вечность назад стискивал на другой стороне мира, когда шагал в столб света.

В ладони было пусто.

Красные полумесяцы от ногтей. Грязь в складках кожи. И больше ничего.

Меня повело. Я сел на койку, потому что ноги решили за меня.

Вот и всё, значит. Никакого чёрного песка, никакого хитина, никакого богатства из сна, за которое я платил кровью, зубами и чужими жизнями. Ходоки таскают из областей грёзный янтарь и сонную сталь, а приютский дурак вынес из двухлетнего ада пустую ладонь и красивые шрамы. Смешно.

— Ты чего замолчал, — сказала Сандра.

— Ничего.

Я стиснул зубы и полез рукой за ворот рубахи.

Пальцы наткнулись на кожаный шнурок.

Я потянул. Наружу вышли четыре жестяных номерка — потемневшие, с обмятыми краями, звякнули друг о друга знакомо и глухо. И следом, тёплая от тела, выкатилась старая костяная фишка с выжженным знаком.

Я сидел и смотрел на них.

Они были здесь. Они перешли.

— Марк, — сказала Сандра, — у тебя жестянки звенят. Все четыре.

— Все четыре, — подтвердил я.

Я осторожно повёл плечом. Что-то в рубахе сместилось и кольнуло рёбра. Я оттянул подол, сунул руку и вытащил свою тряпицу — грязный, чёрный от песка лоскут, свёрнутый жгутом. Развернул на колене.

Чёрный песок изнанки лежал горсткой на белой казённой простыне.

Он был настоящий. Мелкий, тяжёлый, с искрой на изломе, — тот самый, что остаётся от убитых тварей и которым я гасил свой долг. На белом полотне он смотрелся чуждо и упрямо.

Я запустил пальцы дальше и вытащил остальное.

Два жала гнездовых сторожей, каждое с мою ладонь, чёрные, с бурым лаком у основания, — по пять-шесть крон за штуку у любого скупщика, который не задаёт вопросов. Кусок клешни, тяжёлый, фунта на три, — хитин под серым светом отливал зелёным. Три пластины помельче, снятые с падальщиков ещё до лощины. Костяной резец, которым я убил первую тварь тьмы, стёртый и обмотанный тряпкой у рукояти.

Я разложил всё это на простыне и посчитал.

Шестьдесят пять крон.

Может, семьдесят, если торговаться зло и не с первым встречным. Брам получает столько за полгода в приюте. Три месяца сытой жизни для троих. Лекарь для Арианы — настоящий, с инструментами, а не казённая тётка с обходом.

Смешные деньги для наследника дома Норда. Целое состояние для номера восемьдесят шесть.

А потом я нащупал под коленом, в складке простыни, последнее — и вытянул за рукоять кривой бронзовый серп. Кхопеш. Тот самый, снятый с телесной твари в мёртвом городе, с зазубриной у самого сгиба, где он однажды поймал жало.

В зале Дома Первого Сна, на белой койке, под синим ночником, лежал бронзовый меч мёртвого Кемета.

И был он не менее настоящим, чем моя рука.

Я сидел над этим барахлом и наконец понял, что меня трясёт вовсе не от слабости.

Если перешёл песок — значит, перешло всё.

Значит, не приснились мне ни лощина, ни стекло, ни девять пар жёлтых глаз на дороге. Значит, четверо на моей шее умерли по-настоящему, и Лиску по-настоящему нечем помянуть, кроме имени. Значит, долг в тысячу шагов, который тьма записала на меня, — не сон и не бред: он лежит вот здесь, под кожей левой руки, и тянет её вниз.

Значит, и тот, кто дремлет в моей тени, — тоже здесь.

Я медленно повернул голову.

Синий ночник горел над изголовьем, серый свет падал сверху, из-под купола, — два огня. От койки, от моих босых ног, от спинки на кафель ложились тени. Все они лежали как положено: две, и обе бледные.

Кроме одной.

Моя собственная тень на светлом кафеле была темнее, чем ей полагалось при таком свете. Гуще. И лежала она чуть иначе, чем ложились остальные, — на палец в сторону, будто её тянуло к чему-то своему.

Внутри, глубоко, что-то огромное шевельнулось во сне и снова затихло.

Я быстро сгрёб ноги на койку.

— Марк, — сказала Сандра очень тихо, и я понял по голосу, что она слушает не зал. — У тебя сердце частит.

— Замёрз.

— Врёшь.

— Вру, — согласился я.

Она помолчала.

— Оно с нами? — спросила она ещё тише.

— Да.

— Тогда прячь, — сказала Сандра. — Прямо сейчас. Тут светло, Марк. Тут очень светло.

Я успел сгрести хитин, жала и резец обратно в тряпицу и сунуть свёрток под подушку. Песок ссыпал туда же, по крупинке, ребром ладони. Кхопеш прикрыть было нечем. Он лежал поперёк белой простыни, бронзовый, кривой и совершенно неуместный, будто кто-то забыл его тут после пожара.

По кафелю у дальней стены раскатисто, чётко застучали подкованные сапоги. Не один смотритель — трое или четверо, в ногу.

Голос со стороны мостков разнёсся под куполом ровно, до последнего ряда. Негромкий, скрипучий, сухой. Тридцать лет вводов. Я слышал его один раз в жизни, и одного раза хватило, чтобы запомнить навсегда.

— Партия, слушать внимательно. Повторять не буду.

Веллер.

— Приступаем к описи выноса. По рядам, начиная с первого. Всё, что принесли с той стороны, — вынуть и положить перед собой на простыню. Прятать в бельё, в бинты и за щеку не советую: досмотр всё равно будет, а за укрытое от казны положено отдельно.

Пауза.

— И держите руки на виду.

Я посмотрел на свои руки.

Ладони с красными полумесяцами от ногтей, детские запястья, белый рубец поперёк левой. Под кожей — тысяча шагов долга, за которую до сих пор не уплачено. В тени под койкой — древний бог, спящий вполглаза. И ни одну из этих вещей нельзя выложить на белую простыню перед смотрителем Стражи.

Сапоги подошли к третьему ряду.